Примечания к рассказам

ПРИМЕЧАНИЯ К РАССКАЗАМ

    Вавилонская башня

    Рассказ навеян разговором с другом, который упомянул некоторую версию мифа о Вавилонской башне, слышанную им в школе иврита. Я тогда знал только историю из Ветхого Завета, и на меня она особого впечатления не произвела. Но в новой, более сложной версии башня была такая высокая, что подниматься на нее надо было год, и если падал человек и разбивался, никто не горевал, но если падал кирпич, каменщики рыдали, поскольку на замену его нужен был целый год.

    Исходная легенда говорит о последствиях вызо­ва, брошенного Богу. Для меня же в этой сказке рисовался образ фантастического города в небе, напоминающего «Замок в Пиренеях» Маргитта. Меня захватила дерзость такого видения, и я стал рисовать себе картины жизни в таком городе.

    Том Диш назвал этот рассказ «Вавилонская на­учная фантастика». Я не думал о нем в этом смыс­ле, когда писал — вавилоняне достаточно знали астрономию и физику, чтобы воспринять эту исто­рию как фантастику, — но я понял, что Том Диш имел в виду. Персонажи могут быть религиозными, но полагаются они на инженерные знания, а не на молитву. Ни одно божество на страницах не появ­ляется; все, что происходит, может быть восприня­то в чисто механистических терминах. Именно в этом смысле — вопреки явным различиям в космо­логии — вселенная в рассказе напоминает нашу.

    Понимай

    Это самый старый рассказ в этой книге, и он мог бы вообще никогда не появиться в печати, если бы не Спайдер Робинсон, один из моих инструкто­ров в «Кларионе». Рассказ набрал целую пачку от­казов, когда я рассылал его впервые, но Спайдер меня подвигнул послать его снова, когда у меня в резюме уже значился «Кларион». Я кое-что переде­лал и отослал его, и на этот раз реакция была куда благожелательнее.

    Зародышем истории послужило небрежное за­мечание, сделанное моим соседом по комнате в колледже: он тогда читал «Тошноту» Сартра, где главный герой во всем, что видит вокруг, находит только бессмыслицу. И мой сосед поинтересовался: каково это было бы — во всем находить смысл и порядок? Меня это навело на мысль о повышенном восприятии, что предполагало сверхинтеллект. Я стал думать о том, в какой момент количественные изменения — улучшенная память, более быстрое распознавание образа — дают качественную разни­цу, совершенно новую форму познания.

    И еще я думал о возможности понять, как на самом деле работает наш разум. Некоторые люди уверены, что нам наш разум понять невозможно — они приводят аналогии вроде «никто не может уви­деть собственное лицо своими глазами». Меня эти аналогии никогда не убеждали. Может оказаться, что мы действительно не можем понять собствен­ный разум (при определенных значениях слов «по­нять» и «разум»), но, чтобы я с этим согласился, понадобятся аргументы куда более убедительные.

    Деление на ноль

    Есть знаменитая формула такого вида:

    e^iπ + 1 = 0

    Когда я впервые увидел вывод этой формулы, у меня челюсть отвисла. Я попытаюсь объяснить по­чему.

    Один из тех моментов литературного произве­дения, которые больше всего вызывают восхище­ние читателя, — это финал неожиданный, но неиз­бежный. Тем же характеризуется элегантность про­екта: изобретательность, очень хитрая и в то же время кажущаяся совершенно естественной. Конеч­но, мы знаем, что здесь нет настоящей неизбежнос­ти, но людская изобретательность заставляет нас ее увидеть — временно.

    Теперь вернемся к этой формуле. Она опреде­ленно удивительна: можно годами возиться с чис­лами  e, π и i, ставить их в самые разные контексты, но никогда не догадаться, что они связаны именно так. Но один раз увидев вывод формулы, вы ощути­те, что равенство это поистине неизбежно, что толь­ко так и может быть. Это чувство благоговения, как от прикосновения абсолютной истины.

    Доказательство, что математика противоречива и что вся ее поразительная красота — всего лишь иллюзия, будет, мне кажется, самым горьким, что может узнать в жизни человек.

    История твоей жизни

    Эта история выросла из моего интереса к вариа­ционным принципам физики. Они мне казались зах­ватывающими еще с тех пор, как я впервые о них узнал, но я не знал, как использовать их в рассказе, пока не увидел перформанс «Тайм флайз» «Когда ты будешь жив» — моноспектакль Пола Линке о битве его жены с раком груди. Мне пришло в голову ис­пользовать вариационные принципы физики, чтобы рассказать историю о реакции человека на неизбеж­ное. Через несколько лет эта идея скомбинировалась с замечанием одной моей подруги о ее новорожден­ном ребенке и сформировала ядро сюжета.

    Тем, кто интересуется физикой, я должен заме­тить, что идущее в рассказе обсуждение о принципе минимального времени Ферма опускает все упоми­нания о его квантовомеханическом обосновании. Квантовомеханическая формулировка сама по себе интересна, но я предпочитаю классической версии метафорические возможности.

    Что до идеи рассказа, самое, быть может, крат­кое ее резюме, которое мне приходилось видеть, дал Курт Воннегут на двадцать пятой годовщине «Бойни номер пять»: «Стивен Хокинг... решил, что мучительно, что мы не можем помнить будущее. Но для меня теперь помнить будущее — детская игра. Я знаю, что станет с моими беспомощными доверчивыми младенцами, потому что сейчас они уже большие. Я знаю, как кончат мои лучшие дру­зья, потому что так много из них теперь на пенсии или умерли... Стивену Хокингу и всем тем, кто моложе меня, я говорю: «Терпение. Будущее при­дет к вам и ляжет у ваших ног, как собака, которая знает и любит вас, кем бы вы ни были».

    72 буквы

    Этот рассказ появился, когда я заметил связь между двумя идеями, которые раньше казались мне несвязанными. Первая из них — голем.

    В самой, очевидно, известной истории голема рабби Лев из Праги оживляет глиняную статую, чтобы она защищала евреев от преследований. Ока­зывается, что эта история придумана совсем недав­но, только в 1909 году. Истории, в которых голем используется как слуга для различных работ — с разной степенью успеха, — восходят к шестнадца­тому веку, но это еще не самые старые упоминания о големе. В легендах, относящихся ко второму веку, раввины оживляют големов не для каких-нибудь практических целей, но чтобы показать владение искусством букв превращения; они хотят лучше уз­нать Бога, выполняя такие акты творения.

    Все аспекты темы созидательной мощи языка уже где-нибудь обсуждались, и обсуждались людь­ми поумнее меня. Но что мне показалось особенно интересно в големах — это факт, что они традици­онно не способны говорить. Поскольку голем со­здан посредством языка, это ограничение есть так­же ограничение на их размножение. Если бы голем был способен пользоваться речью, он был бы спо­собен к самовоспроизводству, как машина фон Неймана.

    Вторая идея, которую я тогда обдумывал, это был преформизм — теория, что организмы в пол­ностью сформированном виде заключены в заро­дышевых клетках родителей. Сейчас проще всего отмахнуться от этой теории как от смехотворной, но в те времена в преформизме был глубокий смысл. Это была попытка решить проблему, как живые организмы повторяют себя в потомстве, — та самая проблема, которая вдохновила фон Ней­мана на создание своей машины. Когда я это по­нял, то выяснилось, что обе идеи интересуют меня по одной и той же причине, и мне пришлось о них написать.

    Эволюция человеческой науки

    Эта миниатюра была написана для британского научного журнала «Нейчур». В 2000 году в «Ней­чур» был раздел с названием «Будущие»: каждую неделю новый автор предлагал краткий очерк раз­вития науки в будущем тысячелетии. «Нейчур» — дальний родственник корпорации «Тор букс», и по­тому редактор «Будущих» д-р Генри Джи попросил Патрика Нильсена Хейдена предложить возможных авторов. Патрик любезно упомянул меня.

    Поскольку вещи предстояло появиться в науч­ном журнале, мне показалось вполне естественным написать ее о научном журнале. Я стал думать, как может выглядеть подобный журнал после появле­ния сверхчеловеческого разума. Когда-то Вильям Гибсон сказал: «Будущее уже здесь, оно просто не­равномерно распределено». Сейчас в мире есть люди, которые если и знают что-то о компьютер­ной революции, то как о чем-то, происходящем с другими людьми и в других местах. Я считаю, что это останется верным относительно любой ожида­ющей нас технической революции. (И еще пара слов о заглавии: эта миниатюра сначала появилась под заглавием, выбранным редакторами «Нейчур». Я решил в этом издании восстановить первоначаль­ное название.)

    Ад — это отсутствие Бога

    Сначала я хотел написать рассказ об ангелах, по­смотрев фильм «Пророчество» — триллер о сверхъес­тественном, написанный и поставленный Грегори Вайденом. Я долго пытался придумать рассказ, где действовали бы ангелы, но никак не мог найти сценарий, который бы мне нравился. Только когда я стал думать об ангелах как о явлениях ужасающей мощи, визит которых напоминает природную ката­строфу, мне удалось продвинуться. (Быть может, я подсознательно думал об Энни Диллард. Впослед­ствии я вспомнил, что она когда-то писала насчет того, что, будь у людей больше веры, они бы при входе в церковь надевали мотоциклетные шлемы и пристегивались к скамьям.)

    Мысль о природных катастрофах навела на мысль о страданиях невинных. Колоссальный по­ток религиозных советов сыплется на тех, кто стра­дает, и ясно, что нет единого ответа, который уст­роил бы всех: то, что утешает одного, кажется омер­зительным другому. Вспомним, например, Книгу Иова.

    Лично мне кажется утешительным в Книге Иова то, что в конце Бог вознаграждает Иова. Оставим в стороне вопрос, могут ли новые дети возместить потерю тех, что были, но почему вообще Бог вос­становил состояние Иова? Зачем такой хеппи-энд? Одна из главных идей Книги Иова в том, что доб­родетель вознаграждается не всегда и с хорошими людьми случается плохое. Иов в конце с этим сми­ряется, проявляет добродетель — и за это вознаг­раждается. Не подрывает ли это сам смысл Книги?

    Мне кажется, что Книге Иова не хватило сме­лости пойти до конца: если бы автор был по-настоящему привержен идее, что добродетель вознаграж­дается не всегда, не кончилась бы Книга тем, что Иов по-прежнему нищ, наг и бездомен?

    Тебе нравится, что ты видишь?

    Как-то психологи провели эксперимент: оста­вили в аэропорту фальшивую анкету-заявление в колледж, будто бы забытую пассажиром. Ответы в анкете всегда были одни и те же, но фотографии якобы заявителей были разные. Оказалось, что люди охотнее пересылают анкеты тогда, когда зая­витель обладает привлекательной внешностью. Ве­роятно, это неудивительно, зато хорошо иллюстри­рует, насколько на нас влияет внешнее впечатле­ние: привлекательные имеют преимущество даже в том случае, если мы с ними никогда не свидимся.

    Но любая дискуссия о преимуществах красоты обычно сопровождается дискуссией о ее бремени. Я не сомневаюсь, что у красоты есть обратная сторона, но это как у всего на свете. Почему люди более сочув­ственно относятся к мысли об обременяющей красо­те, чем к мысли об обременяющем богатстве? Да потому, что здесь снова сказывается волшебство кра­соты: даже при обсуждении ее теневых сторон она дает преимущество своим обладателям.

    Я думаю, что физическая красота будет актуаль­ной до тех пор, пока у нас есть тела и глаза. Но если станет когда-нибудь возможной каллиагнозия, я лично готов дать ей шанс.