72 буквы

72 БУКВЫ[1]

    

    В детстве любимой игрушкой Роберта была про­стая глиняная кукла, которая умела ходить, да и только. Пока родители развлекали в саду гостей, обсуждая коронацию Виктории или чартистские реформы, Роберт бродил следом за куклой по кори­дорам семейного дома, разворачивая ее на поворо­тах. Кукла не понимала никаких команд и ни на что не реагировала: упершись в стенку, глиняная фигурка продолжала тупо маршировать, пока ее руки и ноги не превращались в бесформенные ком­ки (иногда Роберт развлекался этим). Когда руки куклы полностью теряли форму, он поднимал иг­рушку и вынимал из нее имя, останавливая движе­ние. Затем сплющивал тельце в гладкий комок, рас­катывал его на доске и лепил новую фигурку, делая одну из ног или кривой, или длиннее другой. По­том вставлял в нее имя, и куколка тут же падала и описывала небольшие круги, отталкиваясь разны­ми ногами.

    Мальчику нравилось вовсе не лепить новые фи­гурки, а находить пределы действия оживляющего имени. Ему было интересно проверять, какие изме­нения еще можно внести в ее тельце, прежде чем имя переставало действовать. Для экономии време­ни он почти не заботился о внешности фигурки, детализируя ее ровно настолько, чтобы вновь ис­пытать имя.

    Другая кукла ходила на четырех ногах. У нее было красивое тело фарфоровой лошадки, изготов­ленное с мельчайшими подробностями, но Роберта гораздо больше занимали эксперименты с ее име­нем. Это имя подчинялось командам «вперед» и «стоп», позволяло обходить препятствия, и Роберт пытался вставлять его в другие самодельные тела. К его разочарованию, имя имело более четкую при­вязку к форме тела, и мальчику так и не удалось слепить глиняную фигурку, которую оно смогло бы оживить. Он делал ноги отдельно, прикрепляя их потом к туловищу, но так и не сумел добиться бесшовного соединения — имя не распознавало тело как единое целое.

    Роберт исследовал и сами имена, делая наугад простые замены и пытаясь определить, где же раз­ница между «двуногостью» и «четвероногостью» и какие буквы заставляют тело выполнять простые команды. Но имена для разных игрушек выглядели тоже разными: на каждом клочке пергамента были написаны семьдесят две крошечные буквы еврей­ского алфавита — двенадцать рядов по шесть, — и, насколько он мог судить, совершенно бессистемно.

     

    Роберт Стрэттон и другие четвероклассники не сводили глаз с мастера Тревельяна, расхаживающе­го между рядов парт.

    — Лэнгдейл, что есть доктрина имей?

    — Все предметы суть отражения Бога, и... гм-м... все...

    — Избавь нас от своего бормотания. Торберн, а ты можешь поведать нам, что есть доктрина имен?

    — Поскольку все предметы суть отражения Бога, то и все имена — отражения божественного имени.

    — И что есть истинное имя объекта?

    — Это имя, которое отражает божественное имя таким же образом, каким объект отражает Бога.

    — И что есть действие истинного имени?

    — Наделение объекта отражением божествен­ной силы.

    — Правильно. Хэлливелл, что есть доктрина сигнатур?

    Урок натуральной философии продолжался до полудня, а в субботу занятия заканчивались в час. Мастер Тревельян отпустил класс, и ученики Челтенхемской школы разошлись.

    Забежав на минутку в спальню, Роберт помчался к школьным воротам, где ждал его друг Лайонелл.

    — Значит, успех? И я все увижу сегодня? — спросил Роберт.

    — Я ведь сказал, что сегодня.

    — Тогда пошли.

    И парочка направилась к дому Лайонелла в по­лутора милях от школы.

    Во время первого года учебы в Челтенхеме Ро­берт почти не общался с Лайонеллом — тот был одним из «дневных» учеников, а Роберт, как и ос­тальные «пансионатские», относился к ним с подо­зрительностью. Но во время каникул Роберт совер­шенно случайно наткнулся на него в Британском музее. Роберт любил музей: хрупкие мумии и ог­ромные саркофаги, чучело велоцераптора и заспиртованная русалка, стена, ощетинившаяся слоновь­ими клыками, рогами лосей и единорогов. В тот день он стоял у витрины с элементалями и читал карточку, поясняющую, почему здесь нет саламандры, и нео­жиданно заметил стоящего рядом Лайонелла — тот разглядывал ундину в стеклянной банке. Завязался разговор. Выяснилось, что оба интересуются наукой, и мальчики быстро стали друзьями.

    Шагая по дороге, они игрались камешком. Лай­онелл отфутболил камешек Роберту и рассмеялся, когда тот проскочил у приятеля между ногами.

    — Мне сегодня страсть как хотелось смыться из школы, — сказал он. — Еще одна доктрина, и меня стошнит.

    —И почему эту тягомотину называют натураль­ной философией? — поддакнул Роберт. — Взяли бы да признали, что это очередной урок теологии.

    Оба недавно купили «Справочник по номина­ции для мальчиков», где вычитали, что номинаторы уже давно не употребляют термины вроде, «божест­венное имя». Современные мыслители утверждали, что, кроме физической вселенной, имеется еще и лексическая, а слияние объекта с совместимым именем приводит к реализации скрытого потенциа­ла обоих. Для данного объекта нет единственного «истинного имени»: в зависимости от своей точной формы тело может быть совместимо с несколькими эрнимами[2]. и наоборот — простое имя может вы­держать даже значительные изменения формы тела, что продемонстрировали детские эксперименты Роберта с глиняной куклой.

    Добравшись до дома Лайонелла, они пообеща­ли кухарке, что вскоре придут обедать, и направи­лись в сад за домом. Лайонелл превратил сарайчик, где садовник хранил инструменты, в личную лабо­раторию. Обычно Роберт приходил сюда регулярно, но недавно Лайонелл начал эксперимент, который держал в секрете, и лишь сейчас решил, что готов продемонстрировать результат. Лайонелл вошел первым, попросив Роберта подождать снаружи, и вскоре впустил его в сарайчик.

    Вдоль всех стен тянулись длинные полки, ус­тавленные флакончиками, закупоренными бутыля­ми из зеленого стекла и различными образцами камней и минералов. Почти все свободное про­странство в центре занимал стол, испещренный пят­нами и следами ожогов; сейчас на нем стоял аппа­рат для последнего эксперимента Лайонелла — зак­репленная в штативе реторта, наполовину погру­женная в таз с водой. Таз, в свою очередь, стоял на треноге и подогревался снизу масляной лампой. Температура воды в тазу измерялась ртутным тер­мометром.

    — Взгляни, — предложил Лайонелл.

    Роберт наклонился, разглядывая содержимое реторты. На первый взгляд казалось, что внутри нет ничего, кроме пены, словно перелитой в реторту из кружки с пивом. Однако приглядевшись, Роберт понял: то, что он принял за пузырьки пены, на самом деле представляет собой ячейки поблескива­ющей сетки. Пена состояла из гомункулусов — кро­шечных зародышей, которые содержатся в сперме. Каждое тельце было прозрачным, но вместе их круглые головки и ниточки-конечности образовы­вали бледную и плотную пену.

    — Ты что, брызнул туда и подогревал в тази­ке? — спросил он. Лайонелл обиделся и дал ему тычка под ребра. Роберт засмеялся и примиряю­ще поднял руки. — Нет, если честно, то это — чудо! Как ты сумел проделать такое?

    — Тут все дело в балансировке, — пояснил польщенный Лайонелл. — Конечно, нужно поддер­живать правильную температуру, но если хочешь, чтобы они росли, необходимо подливать правиль­ную смесь питательных веществ. Если смесь будет слишком разбавленной, они начнут голодать. А если слишком густой, станут чересчур шустрыми и нач­нут драться.

    — Врешь!

    — Нет, честно. Книжки почитай, если не ве­ришь. Именно драки между сперматозоидами — причина рождения уродов. Если до яйца добирает­ся искалеченный зародыш, то ребенок рождается калекой.

    — А я думал, уроды рождаются, если мать была чем-то напугана во время беременности.

    Роберт с превеликим трудом различал мельчай­шие шевеления отдельных зародышей. Он только сейчас разглядел, что в результате их коллективно­го движения пена очень медленно перемешивается.

    — Это причина лишь некоторых видов уродств. Например, когда ребенок рождается весь волоса­тый или покрытый пятнами. А вот если у младенца нет руки или ноги или они покалечены, то это как раз и означает, что зародыши дрались. Вот почему питательный бульон нельзя делать слишком гус­тым, особенно если им некуда деваться из сосуда— они становятся слишком буйными.

    — И долго ты еще сможешь поддерживать их рост?

    Наверное, уже не очень долго. Трудно дер­жать их живыми, если они не добрались до яйца. Я читал, что во Франции одного зародыша ухитри­лись вырастить до размера кулака, но у них, понят­но, было другое оборудование. А я только хотел проверить, получится ли у меня хоть что-нибудь.

    .Роберт смотрел на пену и вспоминал доктрину преформации[3], которую мастер Тревельян заставил их выучить наизусть: все живые существа были со­зданы давным-давно и одновременно, а те, что рож­даются сейчас, есть лишь увеличение доселе неви­димого. Хотя все рожденные кажутся новыми су­ществами, их гомункулусам на самом деле множе­ство: лет, ибо на протяжении всей человеческой истории они переходили от одного поколения пред­ков к другому, дожидаясь своей очереди родиться.

    Фактически ждали не только они — Роберт и сам, наверное, ждал до своего рождения. Если бы подобный эксперимент провел его отец, то крошеч­ные фигурки, увиденные Робертом в реторте, оказа­лись бы его нерожденными братьями и сестрами. Он знал, что зародыши неразумны, пока не доберутся до яйца, но задумался: о чем бы они грезили, если бы обладали разумом? Он представил ощущение соб­ственного тела, все кости и органы у которого мяг­кие и прозрачные, как желатин, и как оно хватается за мириады своих двойников. Каково было бы ему смотреть сквозь прозрачные ресницы и понимать, что та далекая гора — это человек, да еще сознавать, что он — твой брат? Да еще знать при этом, что и он сможет стать таким же громадным, как этот колосс, если только доберется до яйца?.. Так и что ж в том удивительного, что они дерутся!

        

    Изучение принципов номинации Роберт Стрэттон продолжил в Кембридже, в Тринити-колледже. Там он изучал каббалистические тексты, написан­ные столетия назад, когда номинаторов еще назы­вали баалей шем, а автоматы — големами. Тексты, заложившие фундамент науки об именах: «Сефер йезира», «Содей разайя» Елеазара Уормского и «Хайей ха-олам ха-ба» Абулафия. Затем он штуди­ровал алхимические трактаты, придавшие методам манипуляций с алфавитом более широкий фило­софский и математический контекст: «Are magna» Луллия, «De occulta Philosophia» Агриппы, «Monas Hieroglyphica» Джона Ди.

    Он узнал, что каждое имя есть комбинация не­скольких эпитетов, причем каждый из них обозна­чает специфическую особенность или способность. Эпитеты создаются путем сочетания всех слов, опи­сывающих желаемую особенность — однокоренных и этимонов[4], — из живых и уже мертвых языков. Выборочно замещая и перемещая буквы, можно выделить из этих слов их общую сущность, которая и будет определять эту особенность. В некоторых случаях эпитеты можно использовать как базы для триангуляции[5], позволяющей создавать производные эпитеты для особенностей, не описанных в любом из языков. Весь процесс опирается на инту­ицию не меньше, чем на формулы; а умение подби­рать наилучшие перемещения букв есть талант, ко­торому научить невозможно.

    Он изучал современные методики номинальной интеграции и факторизации. Первая — средство, с помощью которого набор эпитетов преобразуется во внешне случайную цепочку букв, составляющую имя, а вторая — средство разложения имени на составляющие его определения. Не каждый метод интеграции имел соответствующую технику факто­ризации: мощное имя могло после рефакторизации превратиться в набор эпитетов, отличающихся от тех, из которых оно было создано, но такие эпите­ты как раз по этой причине часто оказывались по­лезными. Некоторые имена сопротивлялись рефак­торизации, и номинаторы упорно стремились раз­рабатывать новые методики проникновения в их секреты.

    Ныне система номинации переживала нечто вроде революционного взрыва. Давно были извест­ны два класса имен: для оживления тел и для созда­ния амулетов. Амулеты здоровья носили для защи­ты от ран и болезней, другие, к примеру, делали здания более устойчивыми к пожарам или оберега­ли корабли во время странствий. Однако в послед­нее время различия между этими категориями имен стали менее четкими, что привело к поразительным результатам.

    Зарождающаяся наука термодинамика, устано­вившая факт взаимопревращаемости теплоты и ра­боты, недавно объяснила, каким образом автоматы черпают свою движущую силу — они поглощают теплоту из окружающей среды. Воспользовавшись этим усовершенствованным пониманием природы теплоты, некий номинмеистер из Берлина разрабо­тал новый класс амулетов, позволяющий телу погло­щать тепло в одном месте, а выделять его в другом. Холодильные устройства, использующие подобные амулеты, оказались проще и эффективнее тех, где применялось испарение летучих жидкостей, и полу­чили широкое коммерческое применение. Сходным образом амулеты обеспечили и усовершенствование автоматов: номинатор из Эдинбурга создал амулеты, охраняющие предметы от их обычной привычки пропадать в самый нужный момент, и это позволи­ло ему запатентовать новый класс домашних авто­матов, умеющих возвращать предметы на место.

    После окончания колледжа Стрэттон поселился в Лондоне и стал работать номинатором на ману­фактуре Кода, одном из ведущих производителей автоматов в Англии.

    

        Сопровождаемый своим гипсовым автоматом последней модели, Стрэттон вошел в здание фаб­рики — огромное кирпичное строение с застеклен­ными окнами на потолке. Половина здания была отведена под обработку металла, а вторая — кера­мики. В каждой из секций извилистые дорожки соединяли различные помещения, которые пред­назначались для очередной стадии превращения сы­рья в готовый автомат. Стрэттон со своим автома­том вошли в керамический цех.

    Они двигались вдоль рядов низких чанов, где смешивалась глина. В разных чанах хранились раз­личные сорта глины — от обычной красной до тон­чайшего белого каолина. Чаны напоминали огромные кружки, налитые до краев жидким шоколадом или густыми сливками; лишь сильный минераль­ный запах нарушал иллюзию. Перемешивающие глину лопасти соединялись системой шестерен с ведущим валом, который помещался под самым потолком и тянулся вдоль всего помещения. Цех замыкал автоматический двигатель — чугунный ве­ликан, без устали вращающий рукоятку ведущего вала. Проходя мимо него, Стрэттон отметил легкую прохладу — двигатель поглощал из воздуха теплоту.

    В соседнем помещении готовили формы для отливок. Снежно-белые оболочки — зеркальные контуры всевозможных автоматов — стопками ле­жали вдоль стен. В центре комнаты в одиночку и парами трудились подмастерья-скульпторы в перед­никах, обрабатывая коконы, в которых отливали автоматы.

    Ближайший к нему скульптор собирал литей­ную форму для паттера — четвероногого автомата с широкой головой, применяемого в шахтах для тол­кания вагонеток с рудой. Юноша оторвался от ра­боты.

    — Вы кого-нибудь ищете, сэр? — спросил он.

    — Я договорился здесь о встрече с мастером Уиллоуби, — ответил Стрэттон.

    — Извините, не догадался. Он наверняка скоро придет.

    Подмастерье вернулся к работе. Гарольд Уилло­уби был мастером-скульптором третьего класса, и Стрэттон брал у него консультации по разработке многоразовых форм для отливки своих автоматов.

    Стрэттон неторопливо прохаживался по мастер­ской. Его автомат стоял неподвижно, готовый вы­полнить команду хозяина.

    Уиллоуби вошел через дверь, ведущую в сосед­ний, литейный цех; его лицо раскраснелось от жары.

    — Извините за опоздание, мистер Стрэттон, Мы уже несколько недель работаем над большой брон­зовой фигурой, и сегодня как раз день отливки. А в такое время нельзя оставлять ребят без присмотра.

    — Прекрасно понимаю, — согласился Стрэттон. Не теряя времени, Уиллоуби подошел к новому

    автомату.

    — Так вы над этим работали с Муром все эти месяцы?

    Стрэттон кивнул.

    — Парень хорошо потрудился, — ответил он, упо­мянув скульптора, помогавшего ему в работе над этим проектом. Мур изготовил множество тел — варианты одной базовой темы, — накладывая модельную глину на арматуру и делая на их основе гипсовые отливки, на которых Стрэттон испытывал имена.

    Уиллоуби осмотрел тело автомата.

    — Хорошая проработка деталей. Выглядит не­плохо... погодите-ка... — Он указал на руки автома­та. В отличие от традиционной руки-лопатки, на которой пальцы лишь обозначались бороздками, этот имел полностью сформированные пальцы. — Только не говорите, что он способен шевелить пальцами!

    — Совершенно верно.

    — Докажите, — предложил Уиллоуби, не скры­вая скептицизма.

    — Сожми, — приказал Стрэттон автомату. Тот вытянул перед собой руки, поочередно сжал и рас­прямил каждую пару пальцев и вновь опустил руки по бокам.

    — Поздравляю, мистер Сгрэттон, — сказал скульп­тор и присел, внимательно разглядывая пальцы авто­мата. — Чтобы выполнять команды имени, пальцам необходимо сгибаться в каждом суставе?

    — Правильно. Сможете разработать литейную форму для такой руки?

    Уиллоуби несколько раз прищелкнул языком:

    — Хитрая задачка... Возможно, придется ис­пользовать одноразовую форму для каждой отлив­ки. Но даже если форма будет разборная, то для керамики она получится очень дорогой.

    — Думаю, затраты окупятся. Позвольте проде­монстрировать. — Стрэггон обратился к автомату: — Отлей тело. Используй вон ту форму.

    Автомат мелкими шажками подошел к ближай­шей стене и взял детали указанной Стрэттоном фор­мы для отливки маленького фарфорового посыль­ного. Несколько подмастерьев бросили работу и принялись наблюдать, как автомат переносит дета­ли к рабочему столу. Там он собрал различные сек­ции воедино и крепко связал их бечевкой. Скульп­торы с откровенным изумлением смотрели на то, как работают пальцы автомата, завязывая концы бечевки узлами. Затем тот поставил собранную фор­му вертикально и направился к емкости с глиня­ным раствором для отливок.

    — Достаточно, — сказал Уиллоуби. Автомат пре­кратил работу и принял позу ожидания. Осмотрев форму, Уиллоуби спросил: — Вы сами его трениро­вали?

    — Да. Я надеялся, что Мур научит его делать отливки из металла.

    — А у вас есть имена, обучающие другим ра­ботам?

    ч- Пока нет. Однако полагаю, что существует целый класс сходных имен — по одному для каждо­го вида работы, требующей десяти пальцев.

    — В самом деле? — Уиллоуби заметил, что на них смотрят другие скульпторы, и гаркнул: — Если вам нечем заняться, то я вас завалю работой! — Подмастерья проворно разошлись по рабочим мес­там, а Уиллоуби повернулся к Стрэттону: —Давай­те пройдем в ваш кабинет и поговорим.

    — Хорошо.

    Сгрэттон велел автомату следовать за ним.

    Сначала они вошли в мастерскую Стрэттона, расположенную позади кабинета Уиллоуби. Закрыв за собой дверь, Роберт спросил:

    — У вас есть возражения против моих автоматов?

    Уиллоуби взглянул на пару глиняных рук, за­крепленных на рабочем столе. На стене за столом висело несколько чертежей, изображающих руки в различных положениях.

    — Вы проделали достойную восхищения рабо­ту. Однако я озабочен тем, что вы обучили автомат выполнять работу скульптора.

    — Если вас тревожит мысль, будто я пытаюсь заменить скульпторов, то ваша тревога безоснова­тельна. У меня иная цель.

    — Рад слышать. Тогда почему же вы выбрали скульптуру?

    — Просто это первый шаг на довольно извили­стом пути. Стоимость производства автоматичес­ких двигателей должна снизиться настолько, чтобы они стали по карману большинству семей.

    — Помилуйте, да на что семье двигатель? — изумился Уиллоуби.

    — Например, чтобы приводить в действие ткац­кий станок.

    — Куда это вы клоните?

    — А вы видели детей, работающих на текстиль­ной фабрике? Они трудятся до изнеможения, их легкие полны хлопковой пыли, они настолько исто­щены и ослаблены, что многие умирают, так и не повзрослев. Дешевизна ткани оплачивается здоровь­ем рабочих... Ткачам жилось намного лучше, когда они работали в деревнях на ручных станках.

    — Но ведь именно механические станки выгнали ткачей из деревень! Как же они вернут их обратно?

    Стрэттон еще ни с кем не говорил об этом и с радостью воспользовался возможностью объяснить свою идею:

    — Стоимость автоматических двигателей всегда была высокой, и поэтому сейчас у нас есть фабрики, где десятки станков приводятся в действие огром­ным, подогреваемым углем Голиафом. Зато автоматы вроде моего смогут отливать двигатели очень дешево. Если небольшой автоматический двигатель, способ­ный приводить в действие один-два станка, станет по карману ткачу и его семье, то онн смогут работать дома, как это было прежде. Люди перестанут губить здоровье в ужасных условиях фабрики.

    — Вы забыли о стоимости самого ткацкого стан­ка, — мягко, словно высмеивая, возразил Уиллоуби. — Механические станки гораздо дороже ста­ринных, ручных.

    — Мои автоматы смогут помочь в производстве литых деталей, что снизит стоимость механических станков и других машин. Да, это не панацея, одна­ко я убежден, что дешевые двигатели дают индиви­дуальным ремесленникам шанс на лучшую жизнь.

    — Ваше стремление к народному счастью дела­ет вам честь... Однако позвольте напомнить, что есть и более простые лекарства против упомянутых вами социальных болезней — сокращение рабочего дня, улучшение условий труда. И совершенно не обязательно реформировать всю нашу систему про­изводства.

    — По-моему, то, что я предлагаю, точнее на­звать реставрацией, чем реформацией.

    Теперь Уиллоуби заговорил раздраженно:

    — Все эти разговоры о возвращении к семейной экономике хороши и прекрасны, но что станет с моими скульпторами? Несмотря на все благие на­мерения, ваши автоматы оставят их без работы. А ведь за плечами у каждого из них годы учебы и практики. Как они прокормят свои семьи?

    Его тон застал Стрэттона врасплох.

    — Вы переоцениваете мое мастерство номинатора, — заявил он, пытаясь сгладить напряжен­ность. — Способности к обучению у этих автоматов чрезвычайно ограничены. Они умеют лишь мани­пулировать литейными формами, но никогда не смогут их изготовлять. Истинную работу скульп­тора смогут выполнять только скульпторы. Как раз перед нашей встречей вы давали подмастерьям ука­зания по изготовлению большой бронзовой отлив­ки, автоматы же никогда не смогут работать вместе настолько согласованно. Их участь — чисто рутин­ная работа.

    — А каких скульпторов мы в конце концов по­лучим, если все годы ученичества они будут лишь наблюдать, как за них работают автоматы? Я не позволю свести столь почтенную профессию к уп­равлению марионетками!

    — Этого не будет, — возразил Стрэттон, теперь и сам начиная раздражаться. — Подумайте над тем, что вы только что сказали: статус вашей профес­сии, который вы желаете сохранить, это и есть именно то, от чего ткачей вынудили отказаться. Полагаю, такие автоматы помогут восстановить до­стоинства и других профессий, причем почти не затронув вашу.

    Однако Уиллоуби, казалось, не услышал его слов:

    — Автоматы начнут изготовлять автоматы! Та­кой намек не просто оскорбителен, это воистину катастрофа!.. Помните сказку, где ручки от метел стали носить ведра с водой и взбесились?

    — Абсурдное сравнение! Автоматы настолько далеки от возможности воспроизводить себя без участия человека, что мне даже непонятно, с како­го места следует выслушивать возражения. Скорее дрессированный медведь начнет выступать в лон­донском балете!

    — Если вы попробуете создать автомат, кото­рый сумеет танцевать в балете, я вам охотно помо­гу. Однако вам не следует продолжать работу над автоматами с пальцами.

    — Извините, сэр, но я не обязан подчиняться вашим решениям.

    — Тогда вы очень скоро узнаете, как тяжело работать без сотрудничества со скульпторами. От­ныне я запрещаю подмастерьям помогать вам в этом проекте.

    — Ваше решение совершенно незаконно, — пробормотал ошеломленный Стрэттон.

    — Зато логично.

    — В таком случае я стану работать со скульпто­рами на другой мануфактуре!

    Уиллоуби нахмурился:

    — Я вхожу в состав руководства Братства скульп­торов. Думаю, я сумею убедить их.

    Стрэттон почувствовал, как от возмущения у него запылали щеки.

    — Хватит меня запугивать! Поступайте как угод­но, но не в ваших силах помешать мне довести дело до конца.

    — Полагаю, наша дискуссия завершена. — Уил­лоуби подошел к двери. — Всего хорошего, мистер Стрэттон.

    — И вам всего хорошего, — бросил через плечо Стрэттон.

        

    На следующий день Стрэттон совершал обыч­ную полуденную прогулку по району Лэмбет, где располагались мануфактуры Кода. Пройдя несколь­ко кварталов, он задержался на местном рынке. Иногда среди корзин с извивающимися угрями и разложенными на одеялах дешевыми часами попа­дались автоматические куклы, а Стрэттон с детства сохранил к ним привязанность и с любопытством изучал новейшие модели. Сегодня он заметил но­вую пару кукол-боксеров, разрисованных под путе­шественника и дикаря. Пока он их разглядывал, уличные торговцы неподалеку от Роберта вступили в схватку за внимание шмыгающего носом прохо­жего.

    — Как вижу, амулет здоровья вас подвел, сэр, — заметил мужчина, столик перед которым был зас­тавлен маленькими квадратными жестяночками. — И вылечить вас сможет только целительная сила магнетизма, сконцентрированная в поляризующих таблетках доктора Седжвика!

    — Чушь! — возразила стоящая рядом старуха. — Вам нужна настойка мандрака, испытанная и надеж­ная! — Она протянула пузырек с прозрачной жидко­стью. — Мандрак и остыть не успел, когда готовили этот экстракт! Ничего сильнее вам не найти.

    Не увидев больше новых кукол, Стрэттон ушел с рынка и зашагал дальше, вернувшись мыслями к тому, что сказал накануне Уиллоуби. Лишившись сотрудничества Братства скульпторов, он будет вы­нужден нанимать независимых мастеров. Ему еще не доводилось работать с индивидуалами и придется навести кое-какие справки: обычно такие скульп­торы отливали лишь тела, которые будут использо­ваны вместе с именами, ставшими общественной собственностью после окончания срока действия патента, однако для некоторых индивидуалов неза­висимость от профсоюзов служила лишь маскиров­кой для патентного пиратства, поэтому любая связь с ними может навсегда запятнать репутацию моло­дого номинатора.

    — Мистер Стрэттон!..

    Роберт обернулся. Перед ним стоял невысокий, жилистый, скромно одетый мужчина.

    — Да?.. Мы знакомы?

    — Нет, сэр. Меня зовут Дэвис. Я служу у лорда Филдхарста. — Он протянул Стрэттону карточку с гербом Филдхарстов.

    Эдвард Мэйтлент, третий граф Филдхарст, из­вестный зоолог и сравнительный анатом, был пре­зидентом Королевского научного общества. Стрэт­тону доводилось слышать его выступления на сес­сиях Общества, но их никогда не представляли друг

    другу.

    — Чем могу служить?

    — Лорд Филдхарст хотел бы поговорить с вами в любое удобное для вас время. Это относительно вашей недавней работы.

    Стрэттон удивился — откуда графу известно о его работе?

    — А почему вы не зашли ко мне в офис?

    — В подобных делах лорд Филдхарст не желает огласки. — Стрэттон приподнял брови, но Дэвис ничего пояснять не стал. — Вы свободны сегодня вечером?

    Приглашение было необычным, но тем не ме­нее почетным.

    — Попробую освободиться. Сообщите лорду Филдхарсту, что я буду счастлив с ним встретиться.

    — В восемь вечера возле вашего дома будет ждать карета. — Дэвис коснулся шляпы и ушел.

    В обещанный час Дэвис приехал за ним в карете. То был роскошный самобеглый экипаж, отделанный изнутри лакированным красным деревом, полиро­ванной бронзой и бархатом. Ее движитель также ока­зался дорогим — отлитый из бронзы конь, не требую­щий кучера при езде по знакомым маршрутам.

    В дороге Дэвис вежливо отказался отвечать на любые вопросы. Он явно не был ни слугой, ни секретарем, и Стрэттон никак не мог понять, что же он делает у графа. Экипаж выехал за пределы Лондона и покатил по сельским дорогам, пока не прибыл в Дэррингтон-холл, одну из фамильных ре­зиденций Филдхарстов.

    Дэвис провел Стрэттона через прихожую и при­гласил пройти в элегантный кабинет, после чего закрыл за ним дверь.

    За столом в кабинете сидел широкоплечий муж­чина в шелковом сюртуке и галстуке, его широкие щеки, изрезанные глубокими морщинами, были окаймлены густыми седыми бакенбардами,

    — Лорд Филдхарст, ваше приглашение — это честь для меня, — сказал Стрэттон.

    — Рад встретиться с вами, мистер Стрэттон. Я наслышан о некой замечательной работе, которую вы недавно завершили.

    — Вы весьма любезны. Я и не подозревал, что моя работа обрела известность.

    — Я стараюсь быть в курсе подобных новостей. Скажите, пожалуйста, что побудило вас заняться подобными автоматами?

    Стрэттон объяснил свои замыслы производства дешевых двигателей. Филдхарст слушал с интере­сом, периодически вставляя уместные замечания.

    — Цель, достойная восхищения, — сказал он, одобрительно кивнув. — Рад узнать, что вами дви­жут столь филантропические мотивы, поскольку намерен попросить вас о помощи в проекте, кото­рым я занимаюсь.

    — Буду польщен помочь всем, что в моих силах.

    — Благодарю. — Филдхарст стал серьезен. — Дело это чрезвычайно важное. И прежде чем про­должить, хочу заручиться вашей гарантией, что все услышанное вы сохраните в полной тайне.

    Стрэттон посмотрел графу в глаза:

    — Даю слово джентльмена, сэр: все сообщенное вами останется между нами.

    — Благодарю, мистер Стрэттон. Прошу вас пройти сюда. — Филдхарст открыл боковую дверь кабинета, и они прошли по короткому коридору. В конце коридора обнаружилась лаборатория — длин­ный и безупречно чистый стол с несколькими ра­бочими местами. Каждое состояло из микроскопа и сочлененного с ним бронзового каркаса, снабжен­ного взаимно перпендикулярными колесиками с насечками для тонкой настройки. Над самым даль­ним микроскопом склонился пожилой мужчина, оторвавшийся от работы, чтобы взглянуть на во­шедших.

    — Мистер Стрэттон, надеюсь, вы знакомы с доктором Эшборном?

    От неожиданности Стрэттон на мгновение ут­ратил дар речи. Николас Эшборн читал лекции в Тринити-колледже, когда Роберт там учился, одна­ко прошло уже несколько лет, как Эшборн забро­сил преподавание. Поговаривали, что он занялся странноватыми исследованиями. Стрэттону он за­помнился как один из самых вдохновенных препо­давателей. Годы несколько иссушили его лицо, сде­лав высокий лоб еще выше, но глаза остались столь же блестящими и живыми. Он подошел к ним, опираясь на резную трость из слоновой кости.

    — Стрэттон, рад видеть вас снова.

    — И я, сэр. Воистину, не ожидал увидеть здесь профессора Эшборна...

    — Вас ждет вечер, полный сюрпризов, молодой человек. Приготовьтесь. — Он повернулся к Филдхарсту: — Желаете начать?

    Они прошли следом за Филдхарстом в дальний конец лаборатории, где тот открыл другую дверь и повел ученых вниз по лестнице.

    — В это дело посвящены лишь избранные люди — члены Королевского общества или парла­мента, — сообщил доктор. — Пять лет назад со мной конфиденциально связались коллеги из па­рижской Академии наук. Они хотели, чтобы бри­танские ученые подтвердили открытия, сделан­ные в результате неких экспериментов.

    — В самом деле? Французы обратились за по­мощью?

    — Можете представить, как им этого не хотелось. Тем не менее они поняли, что важность открытия перевешивает национальное соперничество, и я, едва разобравшись в ситуации, сразу согласился.

    Все трое спустились в подвал. Газовые рожки на стенах освещали помещение внушительных раз­меров, где каменные колонны смыкались у потол­ка, образуя крестовые своды. Роберт увидел в длин­ном подвале ряды крепких деревянных столов, на каждом стоял цинковый бак размером с ванну. Баки имели четыре плоских стеклянных окошка, сквозь которые виднелась прозрачная бледно-желтая жид­кость.

    Стрэттон заглянул в ближайший бак. В центре его плавала некая масса с размытыми очертаниями, словно- часть жидкости сгустилась в желе. Из-за крапчатых теней на дне массу было трудно разгля­деть, поэтому Стрэттон перешел к другой стенке, присел и стал рассматривать содержимое сквозь окошко на фоне света газового рожка. И только тогда он разглядел, что непонятный сгусток — это призрачная человеческая фигура, прозрачная, как желе, и скорченная в позе эмбриона.

    — Невероятно, — прошептал Стрэттон.

    — Мы называем их мегазародышами, — пояс­нил Филдхарст.

    — Он вырос из сперматозоида? Тогда на это наверняка потребовались десятилетия!

    — Вовсе нет! Несколько лет назад два париж­ских натуралиста, Дебюсси и Жилль, разработали метод ускоренного выращивания зародышей спер­мы. А обильная добавка питательных веществ позволяет этим зародышам достигать подобных раз­меров всего за две недели.

    Поворачивая голову под разными углами, Ро­берт сумел уловить легкую разницу в преломлении света, проходящего сквозь прозрачную массу и ука­зывающего на границы внутренних органов мегазародыша.

    — Это существо... оно живое?

    — Да, но лишено рассудка — как и сперматозо­ид. Никакой искусственный процесс не в силах заменить беременность — именно витализм внутри яйца оживляет зародыш, а влияние матери превра­щает его в личность. Все, чего мы, достигли, — лишь увеличение размера. — Филдхарст указал на мегазародыш. — Влияние матери также обеспечи­вает зародыш пигментацией и всеми характерными физическими данными. Наши мегазародыши ли­шены всяких различий, кроме пола. Каждый муж­ской зародыш имеет такую же внешность, как и этот, и все женские также одинаковы. Мегазародышей внешне невозможно различить, хотя отцы у них разные, и лишь скрупулезный архивный учет позволяет нам идентифицировать каждого.

    Стрэттон снова встал:

    — Если вы не ставили цель создать искусствен­ное лоно, то в чем тогда смысл эксперимента?

    — Мы хотели проверить идею постоянства ви­дов. — Поняв, что Стрэттон не зоолог, граф пояс­нил подробнее: — Если бы оптики умели делать микроскопы с неограниченной увеличительной си­лой, то биологи смогли бы изучить будущие поко­ления, покоящиеся в сперматозоидах любых видов, и проверить, остается ли их внешность неизменной или же меняется, порождая новые виды. В последнем случае они смогли бы также определить, про­исходит ли такой переход постепенно или резко.

    Однако хроматическая аберрация ставит предел увеличительной силы любого оптического инструмен­та. И тут мсье Дебюсси и Жилля озарила идея искус­ственно увеличить размеры самих зародышей. Ведь как только зародыш достигнет размеров взрослого существа, у него можно извлечь сперматозоиды и тем же способом увеличить зародыши уже следующего поколения. — Филдхарст подошел к следующему сто­лу в ряду и показал на стоящий на нем бак. — Повто­рение процесса позволяет нам изучать еще не родив­шиеся поколения любого из видов.

    Стрэттон обвел взглядом подвал. Теперь ряды столов обрели для него новое значение.

    — Значит, они сжали интервалы между «рожде­ниями», чтобы бросить взгляд на наше генеалоги­ческое будущее?

    — Совершенно верно.

    — Храбрецы! И каким же оказался результат?

    — Они изучили многие виды животных, но ни­когда не наблюдали каких-либо изменений. Одна­ко, работая с людскими зародышами, они получи­ли странный результат. Всего лишь через пять по­колений у мужских зародышей исчезла сперма, у женских — яйцеклетки. И линия потомств обрыва­ется стерильным поколением.

    — Полагаю, такой результат не стал для них полной неожиданностью, — заметил Стрэттон, по­глядывая на желеобразный комок в баке. — С каж­дым поколением некая функция организма должна истощаться. И вполне логично, что с какого-то мо­мента потомство оказывается настолько слабым, что процесс обрывается.

    — Именно это сначала предположили францу­зы, — согласился Филдхарст, — поэтому они и принялись совершенствовать свой метод. Однако они так и не сумели обнаружить разницу между зародышами очередных поколений — в смысле раз­меров или жизнестойкости. Не происходило также и постепенного уменьшения количества сперматозои­дов или яйцеклеток — предпоследнее поколение было столь же фертильным[6], как и первое. Переход к стерильности оказался резким и внезапным.

    Они обнаружили и другую аномалию: хотя не­которые сперматозоиды давали только четыре и меньше поколений, вариации наблюдались лишь между образцами, но никогда в пределах одного образца. Они оценивали образцы и в тех вариантах, когда донорами были отец и сын; в таких случаях отцовские сперматозоиды неизменно давали ровно на одно поколение больше, чем сперматозоиды сына. Насколько я понял, некоторые из доноров были людьми почтенного возраста. И хотя их спер­ма содержала очень немного сперматозоидов, тем не менее и они давали на одно поколение больше, чем их сыновья, находящиеся в расцвете сил. Оп­лодотворяющая способность спермы не имела ни­какой корреляции со здоровьем или бодростью до­нора, зато наблюдалось четкое соответствие с поко­лением, к которому донор принадлежит.

    Филдхарст помолчал и мрачно взглянул на Стрэттона:

    — Именно после этого французская Академия и обратилась к нам с просьбой, не согласится ли Ко­ролевское общество продублировать их эксперименты. И мы вместе получили одни и те же резуль­таты, используя образцы, взятые у людей, различ­ных настолько, как лапландцы и готтентоты. Те­перь мы едины в истолковании результатов: чело­вечество как вид имеет потенциал к существованию лишь на протяжении фиксированного числа поко­лений, и от последнего нас отделяет всего пять.

    

    Стрэттон повернулся к Эшборну, в душе ожи­дая от него признания, что все это лишь утончен­ный розыгрыш, однако вид у пожилого номинатора был мрачный. Роберт снова посмотрел на мегазародыш и нахмурился, осознавая услышанное.

    — Но если вы интерпретировали результаты правильно, то такое ограничение должно распрост­раняться и на другие виды. Однако, насколько мне известно, исчезновение видов еще никогда не на­блюдалось.

    — Верно, — кивнул Филдхарст. — Зато в прош­лом это происходило. Есть доказательства, полу­ченные после изучения ископаемых останков. Из них следует, что вид остается определенное время неизменным, а затем внезапно сменяется новыми формами. Катастрофисты утверждают, что причина тому — некие катаклизмы. Однако на основе наших открытий теперь можно прийти к выводу, что сме­на формы, равнозначная исчезновению вида, про­исходит тогда, когда вид достигает конца отведен­ной ему продолжительности жизни. Можно ска­зать, что это смерть, и скорее естественная, чем случайная. — Он указал на дверь, через которую они вошли. — Вернемся наверх?

    Следуя за двумя учеными, Стрэттон спросил:

    — А как насчет происхождения новых видов? Если они не порождаются уже существующими ви­дами, то неужели возникают спонтанно?

    — В этом мы пока не уверены. Обычно спон­танно зарождаются лишь простейшие существа — личинки мух и прочие беспозвоночные; как прави­ло, под воздействием тепла. События, на которые указывают катастрофисты — наводнения, изверже­ния вулканов, удары комет, — приводят к выделе­нию большого количества энергии. Возможно, эта энергия воздействует на материю настолько глубо­ко, что вызывает спонтанную генерацию целых рас организмов, доселе пребывавших внутри считан­ных прародителей. Если это так, то катаклизмы приводят не к массовой гибели видов, а, наоборот, порождают на своей волне новые.

    Вернувшись в лабораторию, двое старших ученых уселись в кресла. Слишком возбужденный, чтобы последовать их примеру, Стрэттон остался стоять.

    — Если какие-либо виды животных были по­рождены тем же катаклизмом, что и человеческий вид, то и они теперь должны приближаться к концу своего жизненного пути. Удалось ли вам обнару­жить другие виды с недалеким последним поколе­нием?

    Филдхарст покачал головой:

    — Пока нет. Мы полагаем, что другие виды имеют различные сроки вымирания. Человек, веро­ятно, представляет собой наиболее сложный орга­низм, поэтому — опять-таки вероятно — внутри сперматозоида может уместиться меньшее число поколений таких сложных организмов.

    — На том же основании нельзя исключить, — парировал Стрэттон, — что сложность человеческого организма делает его непригодным для искус­ственно ускоренного роста. Поэтому вероятно и то, что вы обнаружили пределы самого процесса, с которым экспериментировали, а не вида.

    — Тонкое наблюдение, мистер Стрэттон. Мы продолжаем эксперименты с наиболее близкими к человеку видами, такими, как шимпанзе и орангу­таны. Однако для однозначного ответа на ваш воп­рос могут потребоваться годы, а если наши нынеш­ние выводы правильны, мы не можем тратить вре­мя зря, дожидаясь подтверждения. Нам следует вы­работать план действий немедленно.

    — Но пять поколений — это более столетия... — Роберт смолк, когда до него дошел очевидный факт: не все люди становятся родителями в одном и том же возрасте.

    — Теперь вы понимаете, — сказал Филдхарст, глянув на него, — почему не все образцы спермы, полученные от доноров одного возраста, дают оди­наковое количество поколений: некоторые генеа­логические линии приближаются к своему концу быстрее прочих. Для семей, где мужчины постоян­но становятся отцами в зрелом возрасте, пять поко­лений могут означать более двух столетий фертильности, однако столь же несомненно — есть и семьи, которые уже достигли своего конца.

    Стрэттон оценил последствия:

    — С течением времени утрата фертильности бу­дет становиться для общества все более очевидной. И паника может разразиться еще задолго до реаль­ного конца.

    — Совершенно верно. И бунты могут погубить наш вид столь же эффективно. Вот почему время для нас— столь важный фактор.

    — Что вы предлагаете?

    — Дальнейшие пояснения я предоставлю док­тору Эшборну, — сообщил граф.

    Эшборн встал и чисто рефлекторно принял позу профессора, читающего лекцию:

    — Помните ли вы, почему провалились все по­пытки создать деревянные автоматы?

    Вопрос застал Стрэттона врасплох.

    — По общему мнению, природная структура древесины подразумевает форму, вступающую в конфликт с тем, что мы пытаемся из нее вырезать. Сейчас некоторые ученые пытаются использовать в качестве материала для отливок резину, но об успе­хах пока не сообщалось.

    — Именно так. Но если бы единственным пре­пятствием была естественная форма дерева, то раз­ве нельзя было бы оживить с помощью имени труп животного? Ведь в этом случае форма тела была бы идеальной.

    — Весьма зловещее намерение, сэр. Полагаю, подобный эксперимент вряд ли оказался бы успеш­ным... А такие попытки были?

    — Были — и столь же безуспешные. Таким об­разом, два совершенно разных направления иссле­дований оказались бесплодными. Означает ли это, что нет способа оживить с помощью имен органи­ческую материю? Для ответа на этот вопрос я и покинул колледж.

    — И что вы открыли? Эшборн отмахнулся:

    — Давайте сначала поговорим о термодинами­ке. Вы в курсе ее недавних достижений? Тогда вам известно, что рассеивание теплоты отражает увели­чение беспорядка — хаоса — на термическом уровне. И наоборот: когда автомат, совершая работу, конденсирует теплоту из окружающей среды, он увеличивает порядок. Это подтверждает мое дав-, нее мнение о том, что лексический порядок по­рождает термодинамический порядок. Лексичес­кий порядок амулета укрепляет порядок — или упорядоченность, — которым тело уже обладает, и тем самым обеспечивает защиту от повреждений. Лексический порядок оживляющего имени увели­чивает упорядоченность тела, тем самым обеспечи­вая автоматы движущей силой.

    Следующий вопрос таков: как рост упорядочен­ности отразится на органической материи? По­скольку имена не оживляют мертвые ткани, то оче­видно, что органическая материя не реагирует на тепловом уровне — но, возможно, ей можно отда­вать приказы на другом уровне? Сами подумайте: быка можно уменьшить до размеров бочки с жела­тинированным бульоном. Этот бульон содержит те же вещества, из которых состояло животное, но какой из двух вариантов означает более высокий уровень упорядоченности?

    — Очевидно, бык, — ответил изумленный Стрэттон.

    — Конечно. Организм благодаря своей физи­ческой структуре воплощает в себе упорядочен­ность, и чем организм сложнее, тем выше степень этой упорядоченности. Согласно моей гипотезе, доказательство возрастания упорядоченности орга­нической материи кроется в ее форме. Однако прак­тически вся живая материя уже имеет идеальную форму. Отсюда другой вопрос: что обладает жиз­нью, но не формой?

    Пожилой номинатор на стал дожидаться ответа:

    — Неоплодотворенная яйцеклетка! Яйцо содер­жит первооснову, оживляющую существо, которое впоследствии появится на свет, но не имеет формы. Как правило, яйцо принимает форму зародыша, прежде сжатого внутри оплодотворившего его спер­матозоида. Следующий шаг очевиден.

    Тут Эшборн сделал паузу, выжидательно глядя на Стрэттона. Тот замешкался с ответом, и ученый разочарованно продолжил:

    — Следующий шаг — искусственно вызвать пре­вращение яйца в эмбрион, наложив на него имя.

    — Но если яйцо не оплодотворено, — возразил Стрэттон, — оно не имеет заданной структуры для последующего роста.

    — Совершенно верно.

    — По-вашему, структура может возникнуть из гомогенной среды? Это невозможно.

    — Тем не менее подтверждение этой гипотезы стало моей целью. И первые эксперименты я провел, налагая имя на неоплодотворенную лягушачью икру.

    — Но как вы вкладывали имя в икринку?

    — Имя не вкладывалось, а отпечатывалось с помощью специально изготовленной иглы. — Эш­борн открыл ящичек, стоящий на столе между дву­мя микроскопами. Внутри него Роберт увидел дере­вянные ячейки, наполненные маленькими инстру­ментами, разложенными попарно. Каждый инстру­мент имел на кончике длинную стеклянную иглу — у некоторых пар иглы были толщиной почти с вя­зальную спицу, у других — не толще иглы для шпри­ца. Ученый достал одну из самых толстых игл и протянул Стрэттону. Роберт увидел, что стекло не полностью прозрачно и содержит внутри какие-то пятнистые вкрапления.

    — Хотя, на первый взгляд, это напоминает некий медицинский инструмент, — пояснил Эшборн, — на самом деле это хранилище имени — такое же, как и более удобный кусочек пергамента. Увы, для его создания требуется гораздо больше усилий, чем на­несение букв на пергамент. Для изготовления та­кой иглы сначала нужно уложить тонкие ниточки из черного стекла внутри пучка из прозрачных стек­лянных нитей таким образом, чтобы имя четко чи­талось, если посмотреть на пучок с торца. Затем нити сплавляют в стержень, а тот, в свою очередь, вытягивают, делая очень тонким. Опытный стекло­дув способен сохранить каждую букву имени, изго­товляя из стержня даже очень тонкую нить. И в результате мы получаем стеклянную иглу, содержа­щую на торце нужное имя.

    — А как вы создаете эти имена?

    — Об этом чуть позже. Для нашего разговора достаточно лишь упомянуть, что я применяю сек­суальный эпитет. Вы с ним знакомы?

    — Я о нем знаю. — Эшборн, вероятно, говорил об одном из немногих диморфных эпитетов, имею­щих мужской и женский варианты.

    — Разумеется, мне требуются и две версии имени, чтобы индуцировать рождение как самцов, так и са­мок. — И он указал на парные наборы игл в ящичке.

    Стрэттон увидел: иглу можно закрепить в брон­зовом зажиме таким образом, что ее кончик ока­жется вблизи предметного стекла микроскопа, а зубчатыми колесиками игла точно наводится для контакта с яйцеклеткой.

    — Вы сказали, что имя не вкладывается, а отпе­чатывается. Означает ли это, что достаточно лишь прикосновения иглой к икринке?

    — Совершенно верно. Имя запускает в яйце необратимый процесс. А длительность контакта с именем не имеет значения.

    — И из икринки вылупляется головастик?

    — С именами, которые я использовал вначале, так не получалось. Единственный результат — по­явление на поверхности, икринки симметричных узоров. Однако, используя различные эпитеты, я сумел заставить яйцо принимать разные формы, в некоторых случаях почти неотличимые от зароды­шей лягушек, В конце концов я подобрал имя, ко­торое заставило яйцо не только принять форму го­ловастика, но и пройти полный цикл развития. А вылупившиеся из него головастики выросли в лягу­шек, подобных собратьям своего вида.

    — Вы отыскали эоним для этого вида лягушек! Эшборн улыбнулся:

    — Поскольку сей метод воспроизводства не тре­бует сексуального контакта, я назвал его «партено­генез».

    Стрэттон взглянул на него, затем на Филдхарста:

    — Теперь мне ясно, какое решение вы предла­гаете. Логическим завершением этих исследований станет подбор эонима для человека. Вы хотите, что­бы человечество продолжило существование с по­мощью номинаторов.

    — А вас, кажется, подобная перспектива трево­жит... — заметил Филдхарст. — Этого следовало ожи­дать — мы с доктором Эшборном поначалу испыты­вали те же чувства... как и любой, кто над этим заду­мается. Вряд ли кому-либо понравится идея о том, что людей будут зачинать искусственно. Но можете ли вы предложить альтернативу? — Стрэттон помол­чал, и Филдхарст продолжил: — Все, кто знает о работах доктора Эшборна, Дебюсси и Жилля, соглас­ны в одном: другого решения нет.

    Стрэттон напомнил себе, что ему следует сохра­нять бесстрастное отношение ученого,

    — И как именно вы представляете использова­ние этого имени? — спросил он.

    — Когда муж окажется не с состоянии сделать жену беременной, — ответил Эшборн, — они обра­тятся к помощи врача. Тот соберет менструальную кровь женщины, выделит яйцеклетку, наложит на нее имя, а затем вернет в лоно.

    — У ребенка, рожденного таким методом, не будет биологического отца.

    — Верно, однако в данном случае биологичес­кий вклад отца имеет минимальную ценность. Мать будет думать о муже как об отце ребенка, поэтому ее воображение снабдит зародыш комбинацией внешности и характера супругов. Это не изменится. И вряд ли стоит упоминать, что наложение имени не будет доступно для незамужних женщин.

    — А вы уверены, что в результате родится на­стоящий ребенок? — спросил Стрэттон. — Я уве­рен, что вы поняли смысл моего вопроса. — Все трое знали о катастрофических последствиях про­веденной в прошлом веке попытки создать улуч­шенных детей, подвергая женщин месмеризации[7] во время беременности.

    Эшборн кивнул:

    — К счастью, яйцеклетка весьма специфична в том, что она воспринимает. Набор эонимов для каждого вида организмов весьма невелик; если лек­сический порядок наложенного имени не имеет близкого соответствия со структурным порядком этого вида, то полученный в результате зародыш окажется нежизнеспособен. Однако и при нашем способе матери будет необходимо сохранять спо­койствие во время беременности, ведь наложение имени не сможет защитить будущего ребенка от волнений и тревог матери. Зато селективность яйцеклетки дает нам гарантию, что любой индуци­рованный зародыш окажется хорошо сформирован­ным во всех отношениях — кроме одного, также очевидного.

    — Какого же? — встревожился Стрэттон.

    — А вы разве не догадались? Для лягушек, со­зданных наложением имени, ущербными оказыва­ются только самцы — они стерильны, ибо их спер­матозоиды не содержат зародышей. Однако лягуш­ки-самки в отличие от самцов плодовиты, их икру можно оплодотворить или обычным способом, или повторив наложение имени.

    Стрэттону сразу полегчало:

    — Значит, мужской вариант имени оказался не­совершенным. Скорее всего между мужским и жен­ским вариантами есть и другие отличия, кроме од­ного лишь сексуального эпитета.

    — Только в том случае, если считать мужской вариант несовершенным, а я так не считаю, — воз­разил Эшборн. — Подумайте сами: хотя фертильные самец и самка могут казаться одинаковыми, они радикально отличаются по степени внутренней сложности. Самка с жизнеспособной яйцеклеткой остается единым организмом, в то время как самец с жизнеспособными сперматозоидами представляет собой, по сути, множество организмов — отец и все его потенциальные дети. В этом смысле два вари­анта имени хорошо совпадают по своему действию, ведь каждое индуцирует единственный организм, однако лишь организмы женского пола могут быть фертильными.

    — Я понял, что вы имели в виду. — Стрэттон осознал, что ему пока не хватает опыта в размыш­лениях о номинациях органической материи. — Вам удалось создать эонимы для других видов?

    — Чуть более десятка для различных видов — но мы быстро движемся вперед. Мы только начали работу над именем для человека, и она оказалась гораздо сложнее, чем все предшествующее.

    — А сколько номинаторов участвует в работе?

    — Немного, — сообщил Филдхарст. — Мы по­просили присоединиться некоторых членов Коро­левского общества, французская Академия подклю­чила нескольких своих ученых. Надеюсь, вы пони­маете, почему я пока не называю имена, но могу вас заверить: нам помогают самые выдающиеся спе­циалисты Англии.

    — Извините за вопрос, но почему вы обрати­лись ко мне? Я ведь не принадлежу к упомянутой категории.

    — Ваша карьера пока только начинается, — со­гласился Эшборн, — однако разработанные вами имена уникальны. Автоматы всегда имели специа­лизацию по форме и функциям, совсем как живот­ные — кто-то хорошо лазает, кто-то копает, но нет таких, кто хорош в обоих случаях. А ваши автоматы умеют имитировать работу человеческих рук, этих гениальных природных инструментов — ведь что еще способно управляться с любыми вещами материального мира, от гаечного ключа до пианино? Возможности рук — это физическое проявление возможностей разума, и данные качества чрезвы­чайно важны для имени, которое мы ищем.

    — Мы следим за всеми достижениями современ­ных исследований в области номинации, мы знаем имена тех, кто добился значительных успехов, — ска­зал Филдхарст. — И когда мы узнали о том, чего вы достигли, то разыскали вас немедленно.

    — Фактически, — продолжил Эшборн, — ваши имена интересны для нас именно по той же причи­не, из-за которой они встревожили скульпторов: они делают автоматы гораздо более человекоподоб­ными. Поэтому мы спрашиваем: присоединитесь ли вы к нам?

    Стрэттон задумался. Ему предложили, вероят­но, важнейшую задачу, с которой мог справиться номинатор, и при обычных обстоятельствах он сра­зу ухватился бы за возможность участвовать в по­добном проекте. Однако прежде чем давать согла­сие, следовало решить еще один вопрос.

    — Ваше приглашение — честь для меня, но как быть с моей работой по созданию умелых автома­тов? Я и сейчас твердо верю, что дешевые двигате­ли смогут улучшить жизнь рабочего класса.

    — Это достойная цель, — признал Филдхарст, — и мы не будем просить вас отказываться от нее. Более того, мы очень хотим, чтобы вы усовершенствовали эпитеты сноровки. Однако ваше стремление к соци­альной реформе окажется бессмысленным, если мы не обеспечим выживание всего нашего вида.

    — Это очевидно, однако я не хочу, чтобы по­тенциалом реформы, которая основана на именах умелости, пренебрегали. Возможно, лучшего шанса восстановить достоинство простых рабочих не вы­падет уже никогда. И чего будет стоить наша побе­да, если продолжение жизни будет означать лишь продолжение страданий?

    — Хорошо сказано, — согласился граф. — По­звольте сделать предложение. Чтобы вы смогли ис­пользовать свое время наилучшим образом, Королев­ское общество обеспечит необходимую поддержку вашим работам по созданию умелых автоматов — найдет инвесторов и так далее. А я полагаюсь на то, что вы разумно поделите время между двумя проекта­ми. Разумеется, ваши работы по биологической но­минации должны оставаться тайными. Такой вариант вас удовлетворит?

    — Да. Господа, я согласен. И они пожали руки.

        

    Прошло несколько недель с того дня, когда Стрэттон в последний раз говорил с Уиллоуби.— если не считать общением холодный обмен приветствиями при встречах. Молодой ученый практически не ви­делся и с другими скульпторами, проводя почти все время в кабинете, где занимался перестановками букв, пытаясь улучшить эпитеты сноровки.

    В здание мануфактуры он входил через переднюю галерею, где клиенты обычно листали каталоги. Се­годня все здесь было забито автоматами — домашни­ми уборщиками. Стрэттон увидел, как клерк вешает на них таблички с именами владельцев.

    — Доброе утро, Пирс, — поздоровался он. — Почему сюда привезли столько автоматов?

    — Для модели «Регент» только что создали но­вое имя. И всем не терпится заменить старое на новинку.

    — Тогда вам сегодня придется трудиться весь день. — Ключи от замков, запирающих щели для имен в корпусах автоматов, хранились в сейфе, от­крыть который могли лишь два управляющих ману­фактуры, каждый своим ключом. И управляющие очень не любили, когда сейф днем оставался от­крытым надолго.

    — Ничего, я уверен, что закончу работу вовремя.

    — Вам невыносима мысль, что придется сказать какой-нибудь хорошенькой горничной, что ее по­мощник будет готов лишь завтра?

    — А можете ли вы меня за это винить, сэр? — улыбнулся клерк.

    — Нет, не могу, — усмехнулся Стрэттон.

    Он направился к рабочим кабинетам за гале­реей и неожиданно увидел перед собой Уиллоуби.

    — Может, вы еще предложите сейф не запирать, чтобы не огорчать тех горничных? — сухо осведомил­ся скульптор. — Похоже, у вас в мыслях только и вертится, как бы уничтожить наши правила.

    — Доброе утро, мастер Уиллоуби, — произнес Стрэттон и попытался пройти дальше, но Уиллоуби преградил ему дорогу.

    — Мне сообщили, что на территорию мануфак­туры будет разрешен допуск непрофсоюзных скульп­торов, не членов Братства, которые станут вам по­могать.

    — Да, но заверяю вас, в их число входят лишь независимые ваятели с безупречной репутацией.

    — Можно подумать, что такие бывают, — ехид­но отозвался Уиллоуби. — Вам следует знать, что я рекомендовал нашему профсоюзу начать забастов­ку протеста.

    — Вы что, серьезно?! — Прошли уже десятиле­тия с тех пор, как скульпторы бастовали в послед­ний раз, и та забастовка кончилась бунтом.

    — Серьезно. И если бы на голосование был поставлен вопрос о вашем членстве, то я уверен, что вас бы исключили — скульпторы, с которыми я обсуждал вашу работу, согласны со мной в том, какую угрозу она представляет. Однако руковод­ство профсоюза отказалось от голосования.

    — Значит, оно не согласно с вашими выводами. Тут Уиллоуби нахмурился:

    — Очевидно, Королевское общество — на ва­шей стороне. Оно вынудило Братство удержаться от акций. Вы нашли себе неких могущественных покровителей, мистер Стрэттон.

    — Королевское общество сочло мои исследова­ния заслуживающими внимания.

    — Возможно, но я так не считаю.

    — Уверяю вас, ваша враждебность не имеет под собой основания. Едва вы увидите, как скульпторы смогут использовать мои автоматы, как сами пойме­те, что они ничем не угрожают вашей профессии.

    В ответ Уиллоуби лишь сверкнул глазами и ушел.

        

    Во время следующей встречи с лордом Филдхарстом Стрэттон спросил его о вмешательстве Ко­ролевского общества. Они находились в кабинете Филдхарста, и граф наливал себе виски.

    — Ах да, — отозвался он. — Хотя Братство скульпторов — сила достаточно внушительная, оно состоит из личностей, которые более податливы к убеждению.

    — К убеждению какого рода?

    — Обществу стало известно, что члены руко­водства профсоюза причастны к пока еще не рас­крытому делу о пиратском использовании имен на континенте. Чтобы избежать скандала, они согла­сились отложить решение о забастовке до тех пор, пока вы не продемонстрируете свою систему про­изводства.

    — Я благодарен вам за помощь, лорд Филдхарст, — сказал удивленный Стрэттон. — Должен признать, я и не представлял, что Королевское об­щество прибегает к подобной тактике.

    — Очевидно, это неподходящая тема для дис­куссий во время генеральных сессий. —Лорд Филдхарст покровительственно улыбнулся. — Наука не всегда следует прямым путем, мистер Стрэттон, и Королевскому обществу иногда приходится пользо­ваться как официальными, так и неофициальными каналами.

    — Теперь и я начинаю это понимать.

    — Но ведь и у Братства те же методы;, они не начнут официальную забастовку, но могут прибег­нуть к обходной тактике. Например, будут аноним­но распространять памфлеты, настраивающие об­щественное мнение против ваших автоматов. — Он глотнул виски. — Гм-м... пожалуй, надо будет пору­чить кому-нибудь приглядывать за мастером Уил­лоуби.

        

    Стрэттону предоставили комнаты в гостевом крыле Дэррингтон-холла, где проживали и другие номинаторы, работающие под руководством лорда Филдхарста. Это и в самом деле были выдающиеся представители своей профессии, включая Холкомба, Милберна и Паркера. Стрэттон считал честью работать с ними, хотя пока еще мог внести лишь малую лепту в общее дело, потому что только осва­ивал методики Эшборна по биологической номи­нации.

    Для создания имен органического царства исполь­зовались многие эпитеты, входящие в имена для ав­томатов, но Эшборн разработал совершенно иную систему интеграции и факторизации, включающую многие оригинальные методы пермутации — переста­новки букв. Стрэттону иногда казалось, будто он вер­нулся в университет и изучает науку заново. Однако теперь ему стало ясно, как новые методики позволя­ют быстро разрабатывать имена для новых видов — пользуясь признаками сходства, заложенными в сис­тему классификации Линнея, можно было перехо­дить от работы с одним видом к работе над другим.

    Стрэттон также узнал много нового о половом эпитете, традиционно используемом для придания автоматам женских или мужских черт. Он знал лишь один такой эпитет и с удивлением обнаружил, что это лишь простейшая из многих имеющихся вер­сий. В обществах номинаторов эта тема практически не обсуждалась, однако этот эпитет оказался наибо­лее изученным из всех существующих; утверждалось, что впервые его использовали еще в библейские времена, когда братья Иосифа создали голема жен­ского рода, дабы не нарушать запрет и не возлежать с женщинами. Развитие эпитета тайно продолжа­лось столетиями, начавшись в Константинополе, и теперь прямо здесь, в Лондоне, в специализиро­ванных борделях гостям предлагали современные версии куртизанок-автоматов. Вырезанные из сте­атита — «мыльного камня» — и до блеска отполи­рованные, подогретые до температуры тела и обрызганные ароматными маслами, эти автоматы об­ходились клиентам лишь немного дешевле услуг суккубов и инкубов.

    Современные исследования уходили корнями как раз в эту греховную почву. Оживляющие курти­занок имена включали мощные эпитеты человечес­кой сексуальности как в мужской, так и женской форме. Выделив с помощью факторизации сексу­альный аспект, общий для обеих версий, номинаторы вычленили эпитеты мужского и женского на­чала, принадлежащие именно людям как биологи­ческому виду, причем в гораздо более чистом виде, чем эпитеты, используемые при работе с животны­ми. Эти эпитеты стали ядрами, вокруг которых уче­ные принялись наращивать плоть нужных им имен.

    Постепенно Стрэттон усвоил достаточно ин­формации и стал участвовать в проверке перспек­тивных имен. Он работал совместно с другими номинаторами группы, и они поделили между собой развесистое дерево лексических вероятностей, на­значая ветви для исследований, отсекая оказавшие­ся бесплодными и культивируя те, что выглядели наиболее плодородными.

    Номинаторы платили женщинам — обычно мо­лодым здоровым горничным — за менструальную кровь. Из нее они извлекали яйцеклетки, затем на­лагали на них очередное экспериментальное имя и изучали под микроскопом, отыскивая формы, на­поминающие человеческих зародышей. Стрэттон поинтересовался, нельзя ли извлекать яйцеклетки из женских мегазародышей, но Эшборн напомнил, что яйцеклетка жизнеспособна лишь в том случае, если взята у живой женщины. Это базовая сентен­ция биологии: самка есть источник жизненной силы, дающей потомству жизнь, в то время как самец обеспечивает базовую форму. Из-за подоб­ного разделения никакой из полов не может вос­производиться самостоятельно.

    Разумеется, открытие Эшборна сняло это огра­ничение: участие самца перестало быть необходи­мым, поскольку теперь форму можно индуцировать лексически. Как только будет найдено имя, способ­ное генерировать человеческие зародыши, женщи­ны смогут давать потомство самостоятельно. Стрэттон понял, что такое открытие будут приветство­вать женщины, практикующие сексуальную инвер­сию и испытывающие любовь к своему полу. Если имя станет известно лесбиянкам, они смогут обра­зовать нечто вроде коммуны и рожать там девочек, пользуясь партеногенезом. Будет ли подобное об­щество процветать за счет более тонкой чувствен­ности прекрасного пола или же рухнет под бреме­нем ничем не сдержанной патологии тех, кто его составляет? Предугадать невозможно.

    Еще до того, как к ним присоединился Стрэттон, номинаторы разработали имена, способные генери­ровать в яйцеклетках зародыши, слабо приближен­ные к гомункулярной форме. Пользуясь методом Де­бюсси и Жилля, они увеличивали эти формы до раз­меров, позволяющих провести детальное исследова­ние. Формы больше походили на автоматы, чем на людей, их конечности оканчивались лопаточкой из сросшихся пальцев. Внедрив свой эпитет для десяти пальцев, Стрэттон сумел разделить их и улучшить внешность форм. Все это время Эшборн подчеркивал необходимость нестандартных подходов.

    — Представьте то, что делают автоматы, с точки зрения термодинамики, — предложил Эшборн во время одной из их частых дискуссий. — Одни до­бывают руду, другие жнут пшеницу, третьи валят лес. Однако никакая из этих работ, какой бы полез­ной мы ее ни находили, не порождает порядок. И хотя все имена этих автоматов повышают упорядо­ченность на тепловом уровне, превращая тепло в движение, в- огромном большинстве случаев их ра­бота — внешне — производится для порождения беспорядка.

    — Интересная перспектива, — задумчиво про­изнес Стрэттон. — В этом свете становятся понят­ны многие ограничения в возможностях автоматов: например, тот факт, что они не могут складывать ящики более аккуратно, чем они стояли до переме­щения на другое место, или их неспособность сор­тировать дробленую руду в зависимости от состава. И вы считаете, что известные классы промышлен­ных имен недостаточно сильны на термодинами­ческом уровне?

    — Совершенно верно! — воскликнул Эшборн, словно учитель, обнаруживший неожиданные спо­собности ученика. — Это еще одна особенность, выделяющая ваш класс «десятипальцевых» имен. Наделяя автоматы способностью выполнять квали­фицированную работу, они создают упорядочен­ность не только на тепловом, но и на видимом, внешнем уровне.

    — Тут я вижу сходство с открытиями Милберна, — заметил Стрэттон. Милберн разработал до­машние автоматы, умеющие возвращать предме­ты на исходные места. — Его работа также подра­зумевает создание упорядоченности на видимом уровне.

    — Именно так, и это сходство подсказывает гипотезу. — Эшборн подался вперед. — Предположим, что с помощью факторизации мы сумеем вы­делить эпитет, общий для имен, разработанных и вами, и Милберном,— эпитет, выражающий созда­ние двух уровней порядка. Далее предположим, что мы обнаружили эоним для человека как биологи­ческого вида и сумели вставить этот эпитет в имя. И что, по-вашему, получится в результате наложе­ния такого имени? Если вы скажете «близнецы», я вас стукну по голове! Стрэттон рассмеялся:

    — Осмелюсь предположить, что понимаю вас лучше, чем вам кажется... Ваше предположение: если эпитет способен индуцировать два уровня тер­модинамического порядка для неорганической ма­терии, то он сможет породить два поколения по­томков после воздействия на материю органичес­кую. Такое,имя может породить существ мужского пола, чьи сперматозоиды будут содержать уже сфор­мировавшиеся зародыши. И такие самцы окажутся фертильны, хотя их потомки по мужской линии снова станут стерильными.

    Эшборн хлопнул в ладоши:

    — Совершенно верно! Порядок, порождающий порядок! Интересное предположение, не находите? Это вдвое уменьшит число медицинских вмеша­тельств, необходимых нашему виду для выживания.

    — А как насчет индуцирования более двух по­колений зародышей? И какого рода способностями будет обладать автомат, чье имя включает такой эпитет?

    — Боюсь, термодинамика как наука еще недо­статочно продвинулась вперед, чтобы ответить на этот вопрос. Что станет проявлением еще более высокого уровня упорядоченности для неорганической материи? Возможно, автоматы, работающие совместно? Нам это пока неведомо, но со временем мы обязательно узнаем.

    Тут Стрэттон набрался смелости задать вопрос, не дававший ему покоя:

    — Доктор Эшборн, когда я был принят в нашу группу, лорд Филдхарст, ссылаясь на катастрофистов, говорил о вероятности появления новых видов во время природных катаклизмов. А возможно ли создавать новые виды с помощью номинации?

    — Ах, молодой человек, здесь мы вторгаемся во владения теологии. Для нового вида необходимы предки, содержащие внутри своих репродуктивных органов огромное количество потомков, а такие формы воплощают наивысшую степень упорядо­ченности, какую только можно представить. Воз­можно ли создать столь огромную упорядоченность с помощью сугубо физических процессов? Никто из натуралистов еще не предложил принципа для достижения этой цели. С другой стороны, хотя мы и знаем, что лексический процесс может создавать упорядоченность, сотворение совершенно нового вида потребует невероятно мощного имени! А для такого уровня овладения номинацией могут пона­добиться божественные способности. Возможно, такое подразумевается по умолчанию...

    Мы, возможно, никогда не получим ответа на ваш вопрос. Однако мы не можем допустить, чтобы это повлияло на все наши нынешние действия. И не важно, было ли использовано некое имя для создания нашего вида — главное, во что я верю: имя есть лучший шанс на выживание!

    — Согласен, — сказал Стрэттон и после паузы добавил: — Должен признать, во время работы мой разум почти постоянно занят пермутацией и ком­бинацией, и я как-то позабыл о грандиозности на­шего предприятия. И меня очень бодрит мысль о том, чего мы достигнем в случае успеха.

    — А я только об этом и думаю, — ответил Эшборн.

    

        Умостившись за своим столом, Стрэттон читал памфлет, который ему сунули на улице, — с грубо отпечатанными, расплывчатыми буквами:

    «Останутся ли люди повелителями ИМЕН или же имена станут повелевать ЛЮДЬМИ? Сколько лет капиталисты копят имена в своих сейфах, охра­няя их патентами и накапливая богатства уже толь­ко потому, что владеют БУКВАМИ, в то время как простой человек должен надрываться ради каждого шиллинга. Они станут терзать АЛФАВИТ, пока не выжмут из него все до последнего пенни, и лишь тогда бросят его нам как подачку. Сколько еще мы позволим им грабить себя?»

    Стрэттон прочел памфлет до конца, но не отыс­кал в нем ничего нового. Он читал их вот уже два месяца и видел лишь обычные анархистские лозун­ги. Теория лорда Филдхарста о том, что скульпторы воспользуются памфлетами, дабы навредить работе Стрэттона, пока не получила подтверждения. Пуб­личная демонстрация умелых автоматов Стрэттона была назначена на следующую неделю, и теперь Уиллоуби уже практически упустил возможность организовать общественную оппозицию. Стрэттону даже пришло в голову, что он и сам может распро­странять памфлеты для того, чтобы завоевывать поддержку публики. Так можно объяснить и свою цель, и требование жестко контролировать патенты на изобретенные имена, предоставляя лицензии лишь тем промышленникам, кто станет использо­вать их честно. Можно даже обнародовать лозунг: «Автономия с помощью автоматов».

    В дверь постучали. Стрэттон швырнул памфлет мусорную корзину.

    — Да?

    В кабинет вошел длиннобородый мужчина, за­кутанный в свое одеяние, словно в темноту.

    — Мистер Стрэттон? Позвольте представиться, меня зовут Бенджамин Рот. Я каббалист.

    Стрэттон на мгновение утратил дар речи. Обыч­но мистиков оскорблял современный взгляд на но­минацию как науку. Поэтому он никак не ожидал увидеть у себя в рабочем кабинете каббалиста.

    — Рад познакомиться. Чем могу помочь?

    — Как я слышал, вы добились больших успехов в пермутации.

    — Что ж, спасибо. Я и не знал, что вас это интересует.

    Рот криво улыбнулся:

    — Практическое применение — нет. Цель каббалистов — лучше узнать Бога. А самый надежный способ — изучить искусство, с помощью которого он творит. Мы медитируем, произнося различные имена, дабы привести сознание в состояние экста­за. И чем могущественнее имя, тем ближе мы ста­новимся к божественной сущности.

    — Понятно. — Интересно, как бы отреагировал каббалист, если б узнал о сути проекта по биологи­ческой номинации. — Прошу вас, продолжайте.

    — Ваши эпитеты умелости позволяют голему выполнять работу скульптора и создавать другого голема, тем самым воспроизводя себя. Имя, способное породить существо, которое, в свою оче­редь, также способно творить, позволяет прибли­зиться к Богу.

    — Боюсь, вы ошибаетесь насчет сути моей ра­боты, хотя вы не первый, кто стал жертвой этого недоразумения. Возможность манипулировать ли­тейными формами не наделяет автомат умением воспроизводить себя. Для этого требуется множе­ство других способностей.

    Каббалист кивнул:

    — Я это хорошо понимаю. Потому что и сам, в ходе собственных исследований, разработал эпитет, дарующий прочие необходимые навыки.

    Стрэттон подался вперед, охваченный интересом.

    — Ваш эпитет наделяет автомат умением пи­сать? — Автоматы Стрэттона без труда удерживали карандаш, но не могли нарисовать даже простей­ший значок. — Ну и что же тогда получается: ваши автоматы умеют писать, но не могут манипулиро­вать литейными формами?

    Рот покачал головой.

    — Мой эпитет не наделяет умением писать, рав­но как и общей ловкостью рук, — признался он. — Он просто позволяет голему написать имя, которое его оживляет, но не более того.

    — Понятно. — Значит, эпитет не наделяет спо­собностью к обучению, а лишь гарантирует един­ственное, изначально заложенное умение. Стрэттон попытался представить, какие усилия пришлось приложить, чтобы заставить голема автоматически написать некую последовательность букв. — Весь­ма интересно, но, вероятно, ваш эпитет не имеет широкой области применения, не так ли?

    Рот опять кривовато улыбнулся. Стрэттон по­нял, что допустил оплошность, а собеседник пыта­ется свести его слова к шутке.

    — Можно взглянуть на это и так, — признал РОТ, — однако есть и другое. Для нас ценность этого эпитета, как и любого иного, заключается не в том умении, которым он наделяет голема, а в экстатическом состоянии, которого способны дос­тичь мы.

    — Конечно, конечно. И мои эпитеты вас инте­ресуют тоже в этом смысле?

    — Да. И я надеюсь, что вы поделитесь своими эпитетами с нами.

    Роберту еще не доводилось слышать о том, чтобы каббалист обращался к кому-либо с просьбой, а Роту явно не доставляла удовольствия пальма первенства. Стрэттон ненадолго задумался, потом спросил:

    — Должен ли каббалист сперва получить опре­деленный ранг, чтобы медитировать, пользуясь наи­более могущественными именами?

    — Да, обязательно.

    — Значит, вы ограничиваете доступность имен?

    — О нет. Извините, что невольно ввел вас в заблуждение. Экстатическое состояние сознания, достигаемое с помощью имени, доступно лишь тем, кто овладел необходимыми приемами медитации. Мы скрываем от посторонних лишь эти приемы. Попытки воспользоваться ими без соответствую­щей тренировки могут кончиться безумием. Одна­ко сами имена, даже наиболее могущественные, не имеют для новичка экстатической ценности. Они могут оживлять глину, но не более того.

    — И не более того, — согласился Стрэттон, подумав о том, насколько все-таки по-разному люди оценивают одно и то же. — В таком случае, боюсь, я не могу дать вам разрешения воспользо­ваться моими именами.

    Рот угрюмо кивнул, словно ожидал подобного ответа:

    — Вы хотите запатентовать их и получать деньги. Теперь уже Стрэттону пришлось смириться с

    допущенной собеседником бестактностью.

    — Я не стремлюсь к выгоде. Однако я намерен использовать свои умелые автоматы определенным образом, и для этого мне необходимо сохранить полный контроль над патентом. И я не могу поста­вить свои планы под угрозу, раздавая имена всем желающим. — Разумеется, он поделился ими с номинаторами, работающими под руководством лор­да Филдхарста, однако все они были джентльмена­ми, поклявшимися хранить еще более масштабную тайну. В способности же мистиков хранить секреты он был уверен гораздо меньше.

    — Могу вас заверить, что мы будем использо­вать ваши имена исключительно для медитаций.

    — Я верю в вашу искренность, но, извините, риск слишком велик. Могу лишь напомнить, что срок действия патента ограничен. И, как только он закончится, вы сможете пользоваться моими име­нами как угодно.

    — Но на это уйдут годы!

    — Однако поймите: есть и другие люди, чьи интересы должны быть приняты во внимание.

    — Я вижу лишь, что коммерческие соображе­ния становятся препятствием для духовного про­буждения. И я ошибался, ожидая чего-либо иного.

    — Вы несправедливы, — возразил Стрэттон.

    — Справедливость? — Рот с явным усилием сдерживал гнев. — Это вы, так называемые номинаторы, похитили у нас приемы, предназначенные для почитания Господа, и пользуетесь ими, возве­личивая себя. Да вся ваша промышленность позо­рят методику йезиры. И я на вашем месте помалки­вал бы насчет справедливости!

    — Но послушайте...

    — Спасибо за беседу.

    Рот хлопнул дверью. Стрэттон вздохнул.

    

        Глядя в окуляр микроскопа, Стрэттон вращал колесико манипулятора, пока игла не коснулась яйцеклетки. В момент контакта по ее оболочке про­шла волна, напоминающая сокращение ноги мол­люска после прикосновения, и сфера превратилась в крошечный зародыш. Роберт отвел иглу от стек­лянной пластинки, вынул ее из зажима и заменил на новую. Затем поместил пластинку в теплое нут­ро инкубатора, закрепил под микроскопом новую пластинку с нетронутой человеческой яйцеклеткой и прильнул к окуляру, чтобы повторить процесс наложения имени.

    Недавно номинаторы разработали имя, способ­ное индуцировать форму, неотличимую от челове­ческого зародыша. Однако эти формы не оживали, оставаясь неподвижными и не реагируя на стиму­ляцию. После дискуссии все пришли к выводу, что имя недостаточно точно описывает внутренние осо­бенности человеческого существа. И теперь Стрэт­тон и его коллеги усердно компилировали описа­ния человеческой уникальности, пытаясь выделить из них набор эпитетов — достаточно выразитель­ный, чтобы эту уникальность отразить, и одновре­менно достаточно компактный, чтобы уложиться вместе с физическими эпитетами в имя длиной в семьдесят две буквы.

    Роберт поместил в инкубатор последнюю стек­лянную пластинку и Сделал последнюю запись в лабораторном журнале. На сегодня у него закончи­лись имена, записанные на кончиках игл, а новые зародыши станут пригодны для проверки на ожив­ление лишь через день. И он решил провести оста­ток вечера в гостиной наверху.

    Войдя в обшитую ореховыми панелями комна­ту, он обнаружил там Филдхарста и Эшборна. Они сидели в кожаных креслах, курили сигары и потя­гивали бренди.

    — А, Стрэттон, — сказал Эшборн. — Присоеди­няйтесь.

    — Обязательно, — отозвался Стрэттон, направ­ляясь к шкафчику с напитками. Он налил себе бренди из хрустального графина и уселся рядом с коллегами.

    — Только что из лаборатории, Стрэттон? — по­интересовался Филдхарст.

    Стрэттон кивнул:

    — Пару минут назад я наложил несколько своих новейших имен. Кажется, мои последние пермутации ведут в правильном направлении.

    — Вы не одиноки в своем оптимизме —- мы с доктором Эшборном только что говорили о том, насколько увеличились наши шансы на успех с тех пор, как вы взялись за это дело. Похоже, нам все-таки удастся получить эоним намного раньше, чем родится последнее поколение. — Филдхарст пых­нул сигарой и откинулся в кресле, положив голову на прикрывающую спинку салфеточку. — И эта катастрофа в конечном итоге вполне может обер­нуться благом.

    — Благом? Каким образом?

    — Неужели вы не понимаете? Как только мы возьмем воспроизводство человечества под свой контроль, то получим средство, с помощью которо­го предотвратим появление у бедняков таких ог­ромных семей, как сейчас.

    Слова Филдхарста поразили Стрэттона, но тот постарался скрыть свои чувства. — Я над этим не задумывался, — осторожно произнес он.

    Похоже, Эшборн тоже слегка удивился:

    — Я и не подозревал, граф, что вы намерены проводить подобную политику.

    — Прежде я считал преждевременным упоми­нать об этом. Как говорится, цыплят по осени счи­тают. Вы должны признать, что .здесь кроются ог­ромные возможности. Рассматривая вопрос о том, кто может иметь детей, а кто — нет, правительство сумеет сохранить расовый фонд нашей нации.

    — А разве ему что-либо угрожает? — удивился Стрэттон.

    — Возможно, вы не обратили внимания на то, что низшие классы воспроизводят потомство гораз­до чаще аристократии. Хотя простолюдины и не лишены достоинств, им не хватает чувства долга и интеллекта, А подобное скудоумие плодит самое себя: женщина, родившаяся на дне общества, про­изводит на свет дитя, обреченное на повторение ее судьбы. Если же учесть большую плодовитость низ­ших классов, то наша нация рано или поздно пре­вратится в скопище болванов.

    — Значит, низшим классам будет отказано в наложении имен?

    — Не совсем, и уж точно не вначале — ведь когда станет известна правда о снижающейся фертильности, отказ низшим классам в доступе к нало­жению имен будет равнозначен приглашению к бунту. И, разумеется, низшие классы должны иг­рать свою роль в нашем обществе — до тех пор, пока их численность держится под контролем. Как мне представляется, такую политику нужно пустить в ход только через несколько лет, когда люди уже привыкнут к наложению имен как к методу опло­дотворения. И именно тогда — возможно, одновре­менно с переписью населения — мы сможем устано­вить предельное число детей, которое будет дозволе­но иметь каждой конкретной супружеской паре. А далее прирост и состав населения станет регулиро­вать правительство.

    — По-вашему, это и есть наиболее подходящее применение такого имени? — усомнился Эшборн. — Ведь наша цель — выживание человечества как вида, а вовсе не спасение элиты.

    — Наоборот, суть здесь чисто научная. Наш долг — обеспечить выживание вида, это верно, но также он заключается и в том, что мы должны гарантировать здоровье человечества, поддерживая должный баланс внутри него: Политика тут совер­шенно ни при чем. Окажись ситуация противопо­ложной, мы стали бы проводить другую линию и увеличивать численность рабочих.

    — А не может ли улучшение условий жизни бед­няков со временем привести к рождению у них и улучшенного потомства?— предположил Стрэттон.

    — Вы подумали об изменениях, к которым мо­гут привести ваши дешевые двигатели, не так ли? — с улыбкой осведомился Филдхарст, и Стрэттон кив­нул. — Как ваши, так и мои предполагаемые ре­формы могут взаимно усилить друг друга. Регулирование численности низших классов приведет к росту их уровня жизни. Однако не ждите, что про­стое увеличение экономического комфорта повы­сит их умственные способности.

    — Но почему?

    — Вы забываете о самоподдерживающейся при­роде культуры, — напомнил Филдхарст. — Мы ви­дели, что все человеческие мегазародыши одинако­вы, однако никто не осмелится отрицать межнаци­ональные различия — как в облике, так и в темпе­раменте. Их единственной причиной может быть только материнское влияние, поскольку материн­ское лоно есть сосуд, внутри которого воплощается социальное окружение. Например, женщина, про­жившая всю жизнь в Пруссии, естественно, родит ребенка с характером пруссака. Именно таким об­разом национальные особенности сохраняются сто­летиями, несмотря на многочисленные историчес­кие события. И совершенно нереалистично пола­гать, будто бедняки в этом отношении чем-то отли­чаются.

    — Будучи зоологом, вы, несомненно, разбирае­тесь в этих вещах лучше нас, — сказал Эшборн, взглядом заставив Стрэттона промолчать. — И мы станем полагаться на ваши выводы.

    Остаток вечера разговор шел на другие темы, и Стрэттон, как мог, держал себя в руках и сохранял внешнее дружелюбие. Наконец, когда Филдхарст ушел, Стрэттон и Эшборн спустились в лаборато­рию, чтобы поговорить наедине.

    — И этому человеку мы согласились помо­гать?! — воскликнул Стрэттон, едва закрыв за со­бой дверь. — Он же собрался разводить людей, как породистый скот!

    — Наверное, нам не следовало бы так удивлять­ся, — вздохнув, ответил Эшборн и уселся на лабо­раторный стул. — Ведь цель нашей группы — вос­произвести для людей процедуру, предназначенную только для животных.

    — Но ведь не за счет свободы личности! Я не хочу в этом участвовать.

    — Не горячитесь. Чего вы добьетесь, покинув группу? Поскольку ваши усилия вносят существен­ный вклад в успех нашего дела, ваш уход лишь усугубит угрозу, нависшую над человечеством. И наоборот, если группа добьется успеха без вашей помощи, то политика лорда Филдхарста будет воп­лощаться с гораздо большим рвением.

    Стрэттон попытался успокоиться. Эшборн был прав, и Роберт это понимал. Помолчав, он сказал:

    — Тогда какие действия нам следует предпри­нять? С кем мы можем связаться? Есть ли среди членов парламента те, кто способен выступить про­тив предложенной лордом Филдхарстом политики?

    — Думаю, что подавляющая часть аристократии разделит мнение лорда Филдхарста по этому вопро­су. — Эшборн подпер пальцами лоб и неожиданно показался Роберту очень старым. — Мне следовало бы такое предвидеть. Моя ошибка заключалась в том, что я всегда смотрел на человечество как на единый вид. Увидев, как Англия и Франция совмест­но движутся к общей цели, я позабыл о том, что не только нации могут выступать друг против друга.

    — А что, если мы тайно сообщим имя рабочим классам? Тогда они смогут сами изготовить иглы и налагать его.

    — Да, смогут, но наложение имени — процеду­ра деликатная, и ее лучше проводить в лаборатории. К тому же я сомневаюсь, что эту операцию можно выполнять в необходимых масштабах, не привлекая внимания- правительства.

    — Но существует ли альтернатива? Собеседники надолго задумались, потом Эш­борн сказал:

    — Помните наш разговор об имени, которое индуцирует два поколения зародышей?

    — Конечно.

    — А что, если мы создадим такое имя, но умол­чим об этой его особенности, когда передадим лор­ду Филдхарсту?

    — Коварное предложение, —заметил удивлен­ный Стрэттон. — Все дети, рожденные от такого имени, будут фертильны и поэтому смогут завести собственных детей независимо от правительствен­ных ограничений.

    Эшборн кивнул:

    — Такое имя можно распространить очень ши­роко на весь период, пока не вступят в силу меры контроля над рождаемостью.

    — Но как же следующее поколение? Стериль­ность вернется вновь, и деторождение среди рабочих классов опять будет регулироваться правительством.

    — Да, победа окажется кратковременной. Воз­можно, единственным постоянным решением ста­нет более либеральный парламент, но я не эксперт в политике и не знаю, как этого можно добиться.

    И вновь Стрэттон задумался, об изменениях, которые могут принести дешевые двигатели. Если положение рабочих улучшится именно так, как он надеялся, то он сумеет продемонстрировать арис­тократии, что бедность не передается по наслед­ству. Но даже если события станут развиваться самым благоприятным образом, все равно понадобят­ся годы, чтобы повлиять на парламент.

    — А что, если мы сумеем при наложении перво­начального имени индуцировать не два, а много поколений? Чем дальше мы отодвинем возвраще­ние стерильности, тем больше вероятность, что бу­дущая социальная политика окажется более спра­ведливой.

    — Вы размечтались, молодой человек. Техни­ческие трудности индуцирования многочисленных поколений таковы, что я скорее соглашусь, что нам удастся отрастить крылья и научиться летать. Ин­дуцирование даже двух поколений — уже достаточ­но амбициозная задача.

    Коллеги обсуждали различные стратегии допозд­на. Если они решатся скрыть от лорда Филдхарста настоящее, действующее имя, а взамен подсунуть ему другое, то придется подделывать длинную це­почку исследовательских данных. Даже без допол­нительного бремени секретности они окажутся об­речены на гонку в неравных условиях — ведь им придется подбирать многоуровневое имя, а другим номинаторам — всего лишь относительно неслож­ный эоним. Чтобы хоть как-то уравнять свои шан­сы, Эшборну и Стрэттону придется привлечь на свою сторону кого-то еще. Не исключено, что, имея помощников, они сумеют даже слегка затормозить исследования остальных ученых.

    — Как по-вашему, кто в группе разделяет наши взгляды? — спросил Эшборн.

    — В Милберне я уверен. В остальных — нет.

    — Рисковать нельзя. Отыскивая возможных со­юзников, мы должны вести себя еще осторожнее, чем лорд Фиддхарст, когда он набирал себе ученых.

    — Согласен, — сказал Стрэттон и, изумленный, покачал головой. — А ведь мы создаем тайную орга­низацию внутри тайной организации. Жаль, что за­родышей нельзя создавать с такой же легкостью.

    

    Вечером следующего дня, уже на закате, Стрэттон прогуливался по Вестминстерскому мосту. Пос­ледние торговцы уже торопились по домам, толкая перед собой тележки с фруктами. Роберт только что поужинал в любимом клубе и неторопливо возвра­щался к мануфактуре Кода. Предыдущий вечер в Дэррингтон-холле наполнил его душу смятением, поэтому сегодня он вернулся в Лондон пораньше, чтобы свести общение с лордом Филдхарстом к минимуму — пока не обретет уверенность, что вы­ражение лица не выдаст его истинные чувства.

    Роберт вспоминал разговор, во время которого они с Эшборном впервые заговорили о возможнос­ти создания эпитета, способного создать два уровня упорядоченности. С тех пор он приложил опреде­ленные усилия к поиску такого эпитета, но все это были лишь робкие попытки, если учесть масштаб­ность задачи, и они не дали результатов. Теперь планка поднялась еще выше: два поколения стали минимально приемлемым достижением, и каждое дополнительное окажется бесценным.

    Он вновь задумался над термодинамическими последствиями, вызванными применением его «уме­лых» имен: упорядоченность на тепловом уровне оживляет автоматы, позволяя им создавать упоря­доченность наглядную, на видимом уровне. Поря­док порождает порядок. Эшборн предположил, что следующим уровнем упорядоченности могут стать автоматы, работающие совместно и согласованно. Но возможно ли такое? Ведь для того чтобы эффек­тивно работать вместе, им необходимо общаться между собой, но автоматы немы. А существуют ли иные способы, с помощью которых автоматы смо­гут обмениваться информацией, совершая сложные действия?

    Внезапно до Роберта дошло, что он уже возле мануфактуры. К тому времени стемнело, но Стрэттон хорошо знал дорогу в кабинет. Он открыл сво­им ключом главную дверь здания и зашагал по га­лерее.

    Добравшись до коридора, куда выходили двери кабинетов номинаторов, он увидел свет, пробиваю­щийся сквозь матовое стекло в двери своего каби­нета. Роберт точно помнил, что погасил перед ухо­дом газовые рожки. Он подошел к двери» распахнул ее и застыл, потрясенный увиденным.

    Перед столом на полу лицом вниз лежал муж­чина со связанными за спиной руками. Стрэттон тут же подбежал, перевернул его и увидел, что это Бенджамин Рот, каббалист. Мертвый. Несколько пальцев у него оказались сломаны — его пытали, прежде чем убить.

    Бледный и дрожащий, Роберт выпрямился. Его кабинет был перевернут вверх дном. Книжные полки опустели, все книги валялись на дубовом полу. Бума­ги со стола исчезли, рядом лежали выдвижные ящики с бронзовыми ручками, опустошенные и переверну­тые. След из разбросанных бумаг вел к распахнутой двери мастерской, и ошеломленный Стрэттон напра­вился туда.

    Неизвестный злодей уничтожил и десятипальцевый автомат Стрэттона — нижняя половина ту­ловища лежала на полу, а остальное превратилось в гипсовые обломки и пыль. Глиняные модели рук на рабочем столе сплющены в лепешки, их чертежи сорваны со стен и разодраны в клочки. Чаны для замешивания гипса доверху забиты бумагами из ка­бинета. Присмотревшись, Стрэттон заметил, что они щедро политы ламповым маслом.

    Он услышал за спиной звук и обернулся к каби­нету. Его входная дверь захлопнулась, а из-за нее выступил широкоплечий мужчина — он прятался за ней с того момента, когда вошел Стрэттон.

    — Хорошо, что ты пришел, — процедил незна­комец и смерил Роберта хищным взглядом убийцы.

    Стрэттон выскочил через заднюю дверь мастер­ской и помчался по коридору. За его спиной топали башмаки преследователя.

    Роберт мчался сквозь погруженное в темноту зда­ние, пробегая через мастерские с кучами кокса и железных прутьев, тиглями и литейными формами, освещенными лунным светом, заливающим стеклян­ную крышу. В одной из мастерских он остановился, чтобы перевести дух, и понял, насколько громко раз­дается его топот в пустом здании. Прячась, он полу­чит лучший шанс на спасение, чем убегая. Отдален­ный топот преследователя также оборвался — убийца тоже сделал выбор в пользу скрытности.

    Роберт огляделся в поисках подходящего укры­тия. Его окружали чугунные автоматы в различной стадии завершенности; он находился в отделочном помещении, где отпиливали литники и обрабатыва­ли напильниками поверхности. Спрятаться здесь было негде, и он уже решил было двинуться даль­ше, когда заметил нечто вроде связки ружей, уста­новленных на ножки. Приглядевшись, он опознал в этой конструкции боевой автомат.

    Их изготовляли по заказам военного министер­ства: орудийные лафеты и скорострельные устрой­ства вроде этого, сами поворачивающие связки ру­жейных стволов. Отвратительные штуковины, но они проявили себя неоценимыми в Крыму, а их изобретатель стал пэром. Стрэттон не знал имен для оживления оружия — они приравнивались к военным секретам, — однако автоматическим был лишь корпус, куда устанавливались ружейные ство­лы, а их спусковые устройства были чисто механи­ческими. И если он сумеет развернуть корпус в нужном направлении, то сможет нажать на спуско­вой крючок.

    Роберт тут же выругал себя за тупость — ведь оружие не заряжено! И он прокрался в соседнюю комнату.

    Он оказался в упаковочной, забитой сосновыми ящиками и охапками соломы. Пригнувшись за ящи­ками, он пробрался к дальней стене. Сквозь окно он увидел задний двор фабрики, куда перед отправ­кой вывозили готовые автоматы. Через двор ему не выбраться: ворота на ночь заперты. Единственный выход — через главную дверь, однако, направив­шись обратно, он рискует наткнуться на убийцу. Необходимо как-то добраться до керамического цеха.

    Возле двери упаковочной послышались тихие шаги. Стрэттон нырнул за штабель ящиков и не­ожиданно всего в нескольких футах от себя заметил боковую дверцу. Крадучись, он приоткрыл ее, про­брался в соседнее помещение и закрыл за собой дверь. Услышал ли его преследователь? Он выгля­нул в забранное решеткой окошечко на двери. Убийцу Роберт не увидел, и у него появилась уверенность, что тот не заметил его исчезновения, а сейчас скорее всего обыскивает упаковочную.

    Стрэттон обернулся и мгновенно осознал свою ошибку. Дверь в керамический цех находилась в противоположной стене. А он забрался в кладовую, где рядами стояли готовые автоматы, но другого выхода не имелось. И запора на двери тоже не было. Он сам загнал себя в тупик.

    Ие найдется ли в кладовой что-нибудь, пригод­ное в качестве оружия? Среди автоматов Роберт разглядел приземистую шахтную модель, чьи руки заканчивались огромными кирками — увы, намерт­во привинченными к конечностям. Снять кирку он не мог.

    Стрэттон услышал, как убийца начал открывать все двери подряд и обыскивать кладовые. И тут он заметил возле двери другой автомат — грузчика для переноски предметов на склад и обратно.

    Грузчик оказался человекообразным — един­ственный такой автомат в кладовой. У Стрэттона родилась идея.

    Он ощупал затылок грузчика. Имена для них уже давно стали всеобщим достоянием и не охраня­лись патентами, поэтому щель для имени не имела замка, а из горизонтальной прорези в чугуне торчал кончик пергаментной полоски. Роберт достал из кармана пальто блокнот и карандаш, которые все­гда носил с собой, и оторвал кусочек чистого листа. В темноте он быстро написал семьдесят две буквы в знакомой комбинации и сложил бумагу в плотный квадратик.

    — Подойди к двери и встань как можно ближе к ней, — прошептал он грузчику. Чугунная фигура шагнула вперед и направилась к двери. Двигалась она плавно, но медленно, а убийца мог подойти к этой кладовой в любой момент. — Быстрее! — про­шипел Стрэттон. Грузчик повиновался.

    Едва он добрался до двери, как Роберт увидел сквозь решетку преследователя.

    — Отойди с дороги! — рявкнул убийца автомату. Всегда послушный автомат переступил с ноги

    на ногу, собираясь шагнуть назад, и тут Стрэттон выдернул из щели пергамент с именем. Убийца на­валился на дверь, но Стрэттон успел сунуть в щель новое имя, как можно глубже затолкав в нее квад­ратик бумаги.

    И грузчик вновь зашагал вперед, теперь уже быс­трой и четкой поступью, уподобившись игрушечной кукле Роберта, только размером с человека. Он не­медленно уперся в дверь, но это его не смутило, и он все так же равномерно топал, удерживая ее закрытой. Каждый взмах его рук оставлял свежие отметины на дубовых дверных досках, а обутые в резиновые баш­маки ноги глухо ударялись о кирпичный пол. Стрэттон отступил в глубь кладовой.

    — Стой! — приказал убийца. — Стой, болван! Стоять!

    Автомат продолжал маршировать, не обращая внимания на команды. Убийца давил на дверь, но тщетно. Тогда он принялся ударять в нее плечом, всякий раз слегка отталкивая автомат, но тот снова напирал на дверь, не позволяя мужчине протис­нуться в образующуюся щель.

    На несколько секунд человек оставил безуспеш­ные попытки, но вскоре между прутьями решетки показался какой-то предмет — убийца начал отди­рать ее ломиком. Заскрежетав, решетка выскочила, освободив окошко. Убийца сунул в него руку и стал шарить по затылку автомата, отыскивая пергамент с именем. Но Роберт загнал бумажку в щель слиш­ком глубоко.

    Рука втянулась обратно, в окошке показалось лицо убийцы.

    — Умником себя вообразил? — крикнул он. — Еще посмотрим, кто из нас умник. — Лицо исчезло.

    Стрэттон слегка расслабился. Неужели против­ник отступил? Прошла минута, Роберт думал о сво­ем следующем ходе... Можно подождать открытия фабрики, убийца не останется внутри, когда начнут приходить люди.

    Внезапно в окошке опять появилась рука, те­перь уже с кувшином. Зловещий незнакомец плес­нул жидкость на голову автомата, облив и его спи­ну. Рука исчезла. Роберт услышал, как чиркнула спичка, затем рука, держащая огонек, проникла в окошко и коснулась автомата.

    Залитая ламповым маслом чугунная фигура вспыхнула, ярко осветив кладовую. Стрэттон при­щурился — свет и тени плясали на полу и стенах, превращая кладовую в место какого-то друидско­го обряда. От жара автомат стал еще быстрее пе­ребирать ногами, подобно охваченному неистов­ством жрецу, и внезапно замер — бумажка с име­нем загорелась, и буквы поглотило пламя.

    Огонь постепенно угас, но не успевшим вновь привыкнуть к темноте глазам Стрэттона кладовая показалась погруженной во мрак. По доносящимся звукам он догадался, что убийца снова толкает дверь и на сей раз ему удалось отодвинуть чугунную фи­гуру и проникнуть в кладовую.

    — Все, пора кончать игру.

    Роберт попытался выскочить в приоткрытую дверь, но незнакомец легко перехватил его и ударил по голове, свалив на пол.

    Стрэттон потерял сознание всего на несколько секунд, но к тому времени он уже лежал лицом вниз, прижатый коленом убийцы. Тот сорвал с за­пястья Роберта амулет здоровья и связал за спиной руки, с такой силой затянув веревку, что ее грубые волокна содрали кожу.

    — Каким же надо быть человеком, чтобы согла­ситься на такое? — выдохнул Стрэттон, ощущая щекой кирпичный пол.

    Убийца усмехнулся:

    — А люди все равно что автоматы. Покажи пар­ню клочок бумаги да напиши на нем подходящую цифру, и он сделает все, что тебе нужно.

    В кладовой посветлело — незнакомец зажег мас­ляную лампу.

    — А если я заплачу больше, ты меня отпустишь?

    — Не могу. Я ведь должен думать о своей репу­тации, верно? А теперь — к делу. — Он схватил Стрэттона за левый мизинец и резким движением сломал его.

    Боль потрясла Роберта, она оказалась настоль­ко сильной, что Стрэттон едва не потерял созна­ние, расслышав свой крик словно сквозь туман.

    Начался допрос:

    — Отвечай на вопросы честно. Ты держишь дома копии своей работы?

    — Да. — Роберт мог отвечать лишь слово за словом. — В столе. В кабинете.

    — И другие копии нигде не припрятаны? Ска­жем, под полом?

    — Нет.

    — У твоего дружка наверху копий не оказалось. Но, может, они есть у кого-то другого?

    — Нет, — прошептал Стрэттон, понимая, что не имеет права вывести его на Дэррингтон-холл.

    Мужчина вытащил из пальто Стрэттона запис­ную книжку и принялся ее неторопливо перелис­тывать.

    — Писем не отправлял?

    — Ничего такого, чтобы кто-либо смог повто­рить мою работу.

    — Лжешь. — Убийца стиснул безымянный па­лец Роберта.

    — Нет! Это правда! — едва не взвизгнул Стрэттон. И тут он услышал глухой удар, а давление на

    спину сразу ослабло. Он осторожно поднял голову и обернулся. Его мучитель лежал без сознания на полу. Над ним возвышался Дэвис с кожаной дубин­кой в руке.

    Отложив оружие, Дэвис присел и развязал Стрэт­тона.

    — Вы сильно пострадали, сэр?

    — Он сломал мне палец. Дэвис, как вы здесь?..

    — Меня послал лорд Филдхарст. Как только узнал, с кем связался Уиллоуби.

    — Слава Богу, что вы подоспели вовремя. — Стрэттон понимал иронию ситуации — его прика­зал спасти тот самый человек, против которого он устроил заговор, — но сейчас испытывал к нему лишь искреннюю благодарность.

    Дэвис помог Роберту подняться и вернул ему записную книжку, затем связал убийцу его же ве­ревкой.

    — Сперва я зашел в ваш кабинет. Кто тот па­рень, что лежит там?

    — Его зовут... звали Бенджамин Рот, — ответил Стрэттон и кратко рассказал о предыдущей встрече в каббалистом. — Понятия не имею, что он там делал.

    — У многих религиозных личностей есть что-то от фанатиков, — заметил Дэвис, проверяя, надежно ли связан убийца. — Раз вы отказались поделиться с ним своими знаниями, он, наверное, счел себя впра­ве раздобыть их сам. Пробрался к вам в кабинет, но тут ему не повезло, потому что заявился этот тип.

    — Надо было дать Роту то, что он просил, — пробормотал Роберт, охваченный раскаянием.

     

    Дэвис туго забинтовал сломанный палец Стрэт-тона и заверил, что Королевское общество без лиш­него шума позаботится о любых последствиях ноч­ных событий. Заляпанные маслом бумаги из каби­нета Стрэттона сложили в чемодан, чтобы он смог рассортировать их на досуге и подальше от мануфак­туры. К тому времени, когда они закончили, за Стрэттоном прибыл экипаж из Дэррингтон-холла — он выехал одновременно с Дэвисом, который пом­чался в Лондон на самобеглой гоночной коляске. Стрэттон уселся в экипаж, прихватив чемодан с бу­магами, а Дэвис остался, чтобы разобраться с убий­цей и позаботиться о теле каббалиста.

    Всю поездку Роберт понемногу прикладывался к фляжке с бренди, пытаясь успокоить нервы. При­ехав в Дэррингтон-холл, он испытал облегчение — хотя поместье и представляло для него определен­ную опасность, все же здесь ему не грозила гибель от руки наемного убийцы. К тому времени, когда он подошел к двери своей комнаты, паника успела смениться усталостью, и вскоре он крепко заснул.

    Наутро, уже совсем успокоившись, он принялся за сортировку привезенного с собой чемодана с бума­гами. Раскладывая их в исходные стопки, Стрэттон обнаружил незнакомую записную книжку. Ее страни­цы заполняли буквы еврейского алфавита, скомпоно­ванные в знакомые схемы номинальной интеграции и факторизации, однако на других страницах записи также оказались на иврите. Охваченный повторным приступом вины, он понял, что книжка, должно быть, принадлежала Роту — убийца вытащил ее из кармана каббалиста и бросил в бумаги Стрэттона, обреченные на сожжение.

    Роберт уже собрался было отложить ее, но лю­бопытство пересилило: ему еще не доводилось ви­деть записную книжку каббалиста. Большая часть терминологии оказалась архаичной, но он вполне с ней справился. А среди заклинаний и лексических диаграмм обнаружился и эпитет, позволяющий ав­томату написать собственное имя. Читая, Стрэттон понял, что это достижение Рота даже более элегант­но, чем он представлял.

    Эпитет описывал не конкретный набор физи­ческих действий, а общее понятие рефлективности. Имя, включающее эпитет, становилось автонимом[8]. В примечании указывалось, что подобное имя ста­нет проявлять свою лексическую суть посредством любых доступных телу действий. Чтобы написать свое имя, оживленному телу даже не требовались руки. Если правильно внедрить эпитет в имя, то даже фарфоровая лошадка сможет справиться с за­дачей, двигая копытом по земле.

    А в комбинации с созданными Стрэттоном эпи­тетами «ловкости» эпитет Рота и в самом деле по­зволит автоматам выполнять большую часть действий, необходимых для своего воспроизводства. И автомат сумеет отлить тело, идентичное своему, на­писать собственное имя и вставить его в копию, оживив ее. Однако он не сможет обучить новичка навыкам скульптора, поскольку автоматы не могут говорить. Автомат, способный действительно вос­произвести себя без помощи человека, все еще ос­тавался недостижим, но даже такое приближение к мечте привело бы каббалистов в восторг.

    Казалось несправедливым, что автоматы вос­производить настолько проще, чем людей. Созда­валось впечатление, что если проблему воспроиз­водства автоматов необходимо решить всего раз, то воспроизводство людей — сизифов труд, потому что с каждым последующим поколением сложность требуемого имени возрастает.

    И внезапно Стрэттон понял, что ему нужно во­все не имя, которое удваивает физическую слож­ность, а такое, которое обеспечивает лексическое дублирование.

    Решение элементарно: надо наложить на яйце­клетку автоним и тем самым индуцировать заро­дыш, имеющий собственное имя.

    Как сначала и предполагалось, имя будет иметь две версии — для индуцирования мужских и жен­ских зародышей. Женщины, зачатые подобным об­разом, будут фертильны, как обычно. Мужчины же, зачатые таким способом, тоже будут фертильны, но иначе: их сперматозоиды будут лишены уже сфор­мированных зародышей, зато на своей поверхности они будут нести одно из двух имен — дубликаты имен, исходно отпечатанных стеклянными иглами. И когда такой сперматозоид коснется яйцеклетки, это имя индуцирует возникновение нового зароды­ша. А человеческий род сможет воспроизводить себя без медицинского вмешательства, потому что станет нести имя внутри себя.

    Он и доктор Эшборн предполагали, что создание животных, способных к воспроизводству, означает снабжение их заранее сформированными зародыша­ми, потому что именно таким способом пользуется природа. В результате они проглядели другую воз­можность: если существо может быть выражено име­нем, то воспроизводство такого существа эквивалент­но копированию имени. И вместо крошечного анало­га своего тела организм может содержать внутри себя свой лексический образ.

    Человечество одновременно станет и передат­чиком имени, и его продуктом. Каждое поколение будет и сосудом, и его содержимым — эхом само­воспроизводящейся реверберации[9].

    Стрэттон уже предвидел наступление дня, пос­ле которого человеческий род сможет существовать столь долго, сколько позволит его собственное по­ведение, когда его выживание или гибель будут за­висеть исключительно от его действий, и оно не исчезнет просто потому, что завершится отведен­ный ему срок. На протяжении геологических эпох другие виды могут расцветать и увядать, подобно цветам, но человечество проживет столько, сколько сможет.

    Теперь никакая группа людей не сумеет регули­ровать численность другой, и личность сохранит свободу при воспроизводстве себе подобных. Рот намеревался применить его эпитет совсем для дру­гого, но Стрэттон надеялся, что каббалист счел бы такое решение достойным. К тому времени, когда истинная мощь автонима станет очевидной, во всем мире появится целое поколение людей, унаследо­вавших при рождении имя, и уже не найдется спо­соба, с помощью которого любое правительство су­меет контролировать воспроизводство. Лорд Филдхарст и его последователи придут в ярость, и наста­нет время, когда за все придется платить, но Роберта такая судьба не страшила.

    Он торопливо уселся за стол и положил рядом две записные книжки, свою и Рота. Взял чистый лист бумаги и начал записывать свои идеи о том, как можно вставить эпитет Рота в эоним для чело­века. А мысленно он уже переставлял буквы, под­бирая комбинацию, означающую одновременно и человеческое тело, и самое себя — онтогенический код вида, спрессованный в семьдесят две буквы.