История твоей жизни

ИСТОРИЯ ТВОЕЙ ЖИЗНИ[1]

 

  Твой отец собирается задать мне вопрос. Это самый важный момент в нашей жизни, и я хочу запомнить все до малейшей детали. Уже за пол­ночь, но мы только что вернулись домой после ужина в ресторане и веселого шоу и сразу выходим в патио полюбоваться полной луной. Хочу танце­вать! — объявляю я, и твой отец подтрунивает надо мной, но мы начинаем скользить в медленном танце; нам по тридцать лет, но мы романтично кружимся в лунном свете, словно юная пара. Я совсем не ощущаю ночной прохлады. И тогда твой отец задает мне вопрос:

  — Ты хочешь ребенка?

  К этому моменту мы женаты почти два года и живем на Эллис-авеню; когда мы съедем оттуда, ты будешь еще слишком мала, чтобы запомнить дом, но мы с твоим отцом станем рассказывать тебе о нем разные истории и показывать фотографии. Мне бы очень хотелось поведать тебе о ночи, когда ты была зачата, но самый подходящий повод для по­добного рассказа возникает, когда девушка задумывается о собственных детях, а на это у нас с тобой нет шансов, абсолютно никаких.

  Попытайся я рассказать о той ночи раньше, все пропало бы втуне: ты не удосужилась бы даже по­сидеть спокойно, чтобы выслушать столь романти­ческое (слюнявое, как ты бы выразилась) повество­вание. Я помню гипотезу о твоем происхождении, которую ты выдвинешь в свои двенадцать лет.

  —  Вы родили меня лишь для того, чтобы обза­вестись бесплатной прислугой! — горько заявишь ты, выволакивая из кладовки пылесос.

  — Ты права, — соглашусь я. — Еще тринадцать лет назад я знала, что сегодня надо будет вычистить ковры. И решила, что самый лучший и дешевый способ выполнить эту работу — родить ребенка. Поэтому принимайся за дело и не медли.

  — Жаль, что ты моя мать, а то бы тебя привлек­ли за эксплуатацию детского труда, — сердито про­бурчишь ты, разматывая шнур и вставляя вилку в розетку.

  Это произойдет в нашем доме на Белмонт-стрит. Я увижу, как чужие люди поселятся в обоих домах — и в том, где ты была зачата, и в том, где ты выросла. Первый мы с твоим отцом продадим через пару лет, второй я продам гораздо позже. К тому времени мы с Нелсоном уже переедем на нашу загородную ферму, а твой отец будет жить с этой... как ее там.

  Я знаю, чем кончается моя история; я много ду­маю об этом. Я также много думаю о том, как она началась, сколько-то лет тому назад, когда на орбите появились чужие корабли, а на земных лужайках — неземные артефакты. Наш Госдеп не давал своему народу почти никакой информации, зато желтая прес­са сообщала все, что только можно было вообразить.

  И вот тогда раздался телефонный звонок, и меня попросили о встрече.

 

  Они дожидались меня в коридоре, под дверью моего кабинета. Довольно странная пара. Один — стриженный ежиком и в военной форме — имел при себе алюминиевый чемоданчик и, как мне по­казалось, взирал на окружающий мир критическим взглядом. Во втором я никак не могла ошибиться: хрестоматийный ученый с пышной бородкой и уса­ми, в вельветовом пиджаке; он развлекался, разгля­дывая густо наклеенные друг на друга листочки на доске объявлений.

  — Полковник Вебер?  —  Я пожала руку солдату. — Луиза Бэнкс.

  — Доктор Бэнкс! Спасибо, что согласились уде­лить нам немного времени.

  — Не стоит благодарности. Хороший повод, что­бы прогулять факультетское собрание.

  Полковник Вебер указал на своего спутника.

  —  Это доктор Гэри Доннели, тот самый физик, о котором я уже говорил вам по телефону,

  — Просто Гэри, — откликнулся тот, и мы пожа­ли друг другу руки. — С нетерпением жду, что вы скажете, ваше мнение для нас очень ценно.

  Мы вошли в кабинет, я поспешно сняла стопки книг со стульев и предложила гостям присесть.

  —  Я поняла так, полковник, что должна про­слушать какую-то запись. Полагаю, она имеет от­ношение к пришельцам?

  —  Могу сказать лишь то, что запись со мной.

  — Что ж, давайте послушаем.

  Полковник Вебер достал из своего чемоданчика портативный магнитофон и нажал кнопку. Воспроизведенные звуки наводили на мысль о промокшей насквозь собаке, энергично отряхивающей шерсть.

  — Что вы об этом думаете? — спросил он. Я не стала говорить о мокрой собаке.

  —  Каков контекст записанного высказывания?

  —  Не могу вам сказать.

  — Знание контекста может помочь мне в пони­мании этих звуков. Вы видели чужака, когда запи­сывали его речь? Что он делал в это время?

  —  Я уполномочен предложить вам только за­пись.

  —  Вы не откроете никакой тайны, полковник, если сознаетесь, что видели пришельцев. Вся обще­ственность и так в этом уверена.

  Но полковник Вебер был непробиваем как скала.

  — Что вы можете сказать о лингвистических свой­ствах этого... гм... речевого образца? — спросил он.

  —  Ну что ж. Совершенно ясно, что их голосо­вой тракт значительно отличается от человеческо­го. Должно быть, они не гуманоиды, верно?

  Полковник промолчал, но Гэри Доннели спро­сил с живейшим интересом:

  — А вы способны выдвинуть какую-то гипотезу на основании этой записи?

  —  Вряд ли. Судя по звучанию, я довольно уве­ренно могу утверждать, что звуки производятся не в гортани, но это ничего не говорит мне о внешнем виде пришельцев.

  —  Понятно. Что еще? Гм... Не можете ли вы сказать нам еще что-нибудь, доктор Бэнкс? — Пол­ковник Вебер, как я отметила, явно не привык кон­сультироваться с гражданскими лицами.

  —  Только одно. Достичь взаимопонимания с этими существами будет чрезвычайно трудно из-за значительных анатомических различий. Они почти наверняка используют звуки, которые наш голосо­вой аппарат не способен воспроизвести. И вполне вероятно, у них есть такие звуки, которые челове­ческое ухо не воспринимает.

  — Инфра и ультразвук? — спросил Гзри Доннели.

  — Не обязательно. Ведь наша слуховая система отнюдь не идеальный акустический инструмент, она «создана» для различения именно тех звуков, кото­рые может издавать человеческая гортань. Если че­ловеческому уху придется иметь дело с нечелове­ческой голосовой системой, ни за что нельзя пору­читься. — Я пожала плечами. — Может быть, мы и научимся со временем, при большой практике, улавливать различия между чужими фонемами... Но скорее всего наши уши просто не смогут опозна­вать те сущностные признаки, которые значимы для их языка. В такой ситуации нам понадобится сонограф[2], чтобы понять речь чужака.

  —  Предположим, я дам вам часовую запись, — сказал полковник Вебер. — Сколько времени вам потребуется, чтобы определить, нужен этот ваш со­нограф или нет?

  — Я ничего не могу сказать только по записи. Сколько бы времени вы мне ни дали. Тут требуется непосредственное общение с чужаками.

  Полковник покачал головой.

  —  Исключено.

  Я постаралась вразумить его.

  —  Это ваше дело, разумеется. Однако един­ственный способ изучить неизвестный язык состоит в общении с его носителями. То есть ты задаешь вопросы, анализируешь ответы, пытаешься поддер­жать беседу и прочее в том же духе. Без подобной процедуры задача попросту неразрешима. И если вы действительно хотите изучить язык пришельцев, специалисту в области полевой лингвистики[3] — мне или кому-то другому — придется общаться с чужа­ками. Одни лишь записи ничего нам не дадут. Полковник Вебер нахмурился.

  — Означает ли это, что ни один инопланетянин не сможет выучить какой-нибудь из наших языков, записывая земные радиопередачи?

  — Скажем так, я очень сильно сомневаюсь, что это возможно. В принципе необходима специально разработанная для конкретной нечеловеческой расы методика обучения человеческому языку. Или, как я уже сказала, интерактивное общение с людьми. Если у чужаков есть либо та, либо другая возмож­ность, они смогут почерпнуть много информации из наших телепередач. В противном случае им не на что будет опереться.

  Полковник явно заинтересовался; его жизнен­ная философия, совершенно очевидно, базирова­лась на постулате: ЧЕМ МЕНЬШЕ ОНИ УЗНАЮТ О НАС, ТЕМ ЛУЧШЕ. Гэри Доннели прочел выра­жение его лица и картинно закатил глаза. Я подави­ла усмешку.

  Немного поразмыслив, полковник Вебер задал вопрос:

  — Допустим, вы занимаетесь изучением чужого языка, беседуя с его носителями. Можно ли до­биться успеха, не обучая их английскому?

  — Зависит от того, в какой мере они склонны к сотрудничеству. Если я хочу выучить их язык, а они готовы меня обучать, то все пойдет нормально. Ко­нечно, они усвоят кое-что из английского, кусочек здесь, кусочек там, но совсем немного. Если же чужаки больше настроены на изучение нашего язы­ка, а не на преподавание собственного... задача сильно осложнится.

  Полковник кивнул.

  —  Благодарю вас,  доктор Бэнкс. Думаю, мы с вами еще поговорим на эту тему.

  

  Звонок полковника Вебера с просьбой о линг­вистической консультации был, вероятно, вторым из самых памятных телефонных звонков в моей жизни. Первым, конечно же, станет звонок из гор­носпасательной службы. К тому времени мы с тво­им отцом будем разговаривать друг с другом раз в год по обещанию, и то в лучшем случае, но после этого памятного звонка я сразу позвоню ему.

  Мы вместе поедем на опознание, и это будет очень длинное и очень молчаливое автомобильное путешествие. Я помню морг, весь в кафеле и не­ржавеющей стали, урчание холодильной установки и резкий запах антисептика. Санитар аккуратно ото­гнет простыню и покажет твое лицо. Твое лицо будет выглядеть как-то неправильно, но я всегда тебя узнаю.

  — Да, это она, — скажу я. — Это моя дочь.

  Тебе будет тогда двадцать пять лет.

  

  Дежурный из военной полиции проверил мой пропуск, сделал пометку в планшете, отворил воро­та, и я въехала на своем джипе во временный лагерь: кучка палаток, натыканных армейцами на вы­жженном солнцем фермерском пастбище. В центре лагеря находилось одно из инопланетных устройств, в обиходе именуемых Зеркалами.

  Согласно данным, полученным мной на предва­рительном инструктаже, на территории США пребы­вали девять таких устройств, а по всей планете их насчитывалось сто двенадцать. Зеркала работали как двухсторонние средства связи — предположительно, с кораблями, висящими на геостационарной орбите. Никто не знал, почему пришельцы не пожелали всту­пить с человечеством в непосредственный контакт; возможно, из опасения подхватить чужеродные мик­роорганизмы. По всей Земле к коммуникаторам чу­жаков были приставлены группы ученых, непремен­но включающие физика и лингвиста. В нашей компа­нии такими были Гэри Доннели и я.

  Гэри уже маячил, дожидаясь, на парковке. Нам пришлось преодолеть кольцевой лабиринт бетонных баррикад, прежде чем мы приблизились к большому полотняному шатру, скрывающему Зеркало. Перед шатром стояла тележка с аппаратурой, позаимство­ванной из фонологической лаборатории: оборудова­ние я прислала загодя, чтобы армейцы успели его обнюхать.

  Снаружи шатра были установлены также три видеокамеры на треногах: их объективы глядели внутрь через специально прорезанные в материи окошки. Бесчисленные глаза, включая недреман­ное око военной разведки, станут следить за всем, что мы с Гэри будем делать перед Зеркалом. Кроме того, нам обоим вменялись в обязанность ежеднев­ные письменные рапорты; мои в непременном по­рядке должны были содержать оценку степени понимания английского языка, продемонстрирован­ную чужаками.

  Гэри откинул прикрывающую вход занавесь и любезным жестом предложил войти.

  — Заходите, не стесняйтесь! — провозгласил он тоном циркового зазывалы. — Не упустите счастли­вого случая узреть диковинных тварей, каковых еще не носила наша зеленая матушка-Земля!

  —  И все за какой-то жалкий медяк, — пробор­мотала я, переступая порог.

  Коммуникатор, как я увидела, не был активиро­ван и действительно напоминал полукруглое зерка­ло десяти футов в высоту и двадцати в поперечнике. Перед ним на пожухлой бурой траве обычной крас­кой из баллончика была нарисована белая дуга, отмечающая зону активации. На данный момент в этой зоне присутствовали лишь стол, пара склад­ных стульев и щиток электропитания со шнуром, уходящим к внешнему генератору. Деловитое жуж­жание флюоресцентных ламп, подвешенных на ше­стах по бокам помещения, сливалось с ленивым жужжанием одуревших от жары мух.

  Мы с Гэри переглянулись и покатили нашу те­лежку к столу. Как только мы пересекли белую ли­нию, Зеркало стало приобретать прозрачность, слов­но некто неспешно увеличивал силу света за тонким, чуть тонированным стеклом. Иллюзия объема была сверхъестественной; казалось, можно просто шагнуть в эту невероятную глубину. Когда освещенность Зер­кала достигла максимума, перед нами предстала дио­рама полукруглой комнаты в натуральную величину. В комнате наличествовало несколько крупных объек­тов, которые могли бы сойти за мебель, но живых существ там не было. На изогнутой дальней стене виднелась обычная дверь.

  Мы принялись подключать доставленное обо­рудование — микрофон, сонограф, портативный компьютер и акустические колонки. Пока мы зани­мались этим, я то и дело поглядывала на Зеркало, готовясь увидеть чужаков, и все-таки буквально подпрыгнула, когда появился первый.

  Это выглядело, как бочка, подвешенная на пере­сечении семи длинных конечностей. Существо обла­дало радиальной симметрией, и каждая из его конеч­ностей могла служить и ногой, и рукой. Чужак, кото­рого я увидела первым, расхаживал по комнате на четырех ногах, а три остальные конечности были свер­нуты и поджаты к туловищу. Гэри сказал мне, что окрестил пришельцев гептаподами.

  Мне, разумеется, уже показывали видеозаписи, и все-таки я окаменела, разинув рот. Конечности гептапода не имеют внешне различимых суставов; анатомы выдвинули предположение, что их под­держивают аналоги нашего позвоночного столба. Каково бы ни было их внутреннее устройство, дви­жутся они в раздражающе текучей манере, и при­том в полном согласии друг с другом: торс чужака плыл ко мне на струящихся, изгибающихся ногах так же ровно, как авто на воздушной подушке плы­вет над землей.

  Семь лишенных век глаз кольцом окружали вер­хушку телесной бочки. Чужак пошел назад к двери, из которой появился, издал короткий невнятный звук и вернулся в центр комнаты в сопровождении другого гептапода, и все это без малейшего поворо­та тела вокруг собственной оси. Жутковато, но вполне логично: если у тебя глаза глядят во все стороны, любое направление может быть обозначе­но как ВПЕРЕД.

  Гэри молча наблюдал за моей реакцией.

  — Ты готова? — спросил он наконец.

  Я набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула.

  —  Вполне.

  У меня солидный опыт полевой работы на Ама­зонке, но там я всегда проводила двуязычную про­цедуру: либо мои информанты немного знали пор­тугальский, который я могу использовать, либо у меня были кое-какие предварительные сведения о языке, полученные от местных миссионеров. Те­перь мне предстояла первая в жизни попытка про­вести чисто монолингвистическую[4] процедуру де­шифровки неизвестного языка; впрочем, в теории она разработана достаточно подробно.

  Я приблизилась к Зеркалу, и гептапод с другой стороны сделал то же самое. Изображение было столь реалистично, что у меня по всему телу попол­зли мурашки. Я могла подробно разглядеть даже текстуру серой кожи чужака, напоминающую руб­чики вельвета, закрученные в петли и завитки. От Зеркала абсолютно ничем не пахло. Не знаю поче­му, но данное обстоятельство делало ситуацию еще более невероятной.

  Я указала на себя и медленно произнесла: «Че­ловек». Потом показала на Гэри и повторила: «Че­ловек». Затем я по очереди указала на обоих гептаподов и спросила: «Кто вы?»

  Никакой реакции.

  Я попробовала еще раз. И еще.

  Один из гептаподов указал на себя рукой со сжатыми вместе четырьмя конечными отростками. Это была большая удача. В некоторых культурах личность указывает на себя подбородком, и не ис­пользуй чужак одну из своих конечностей, мне пришлось бы теряться в догадках по поводу равно­значного жеста. Раздался короткий переливчатый звук, и я увидела на верхушке его тела складчатое вибрирующее отверстие: гептапод заговорил. Ука­зав на компаньона, он повторил звук.

  Я поспешила к компьютеру: на мониторе появи­лись две практически идентичные сонограммы — ви­зуальное представление произнесенных звуков. Я от­метила образец для воспроизведения и вновь указала на себя и Гэри, повторяя: «Человек». Потом я указала пальцем на гептапода и проиграла через динамик записанный звук.

  Гептапод сказал что-то еще. Заключительная часть новой сонограммы выглядела повторением первой: обозначив первое высказывание [трель!], я получила последовательность [трель2 трель!].

  — Что это? — снова спросила я, указывая на предмет обстановки, который мог бы быть, к при­меру, аналогом стула.

  После паузы чужак указал на «стул» и произвел очередной звук. Его сонограмма значительно отли­чалась от предыдущих [трельЗ]. Я тут же проиграла [трельЗ], указывая на тот же предмет.

  Чужак ответил; судя по сонограмме, его выска­зывание представляло собой последовательность [трельЗ трель2]. Оптимистическая интерпретация: информант подтверждает правильность моих выс­казываний, вследствие чего я могу предположить,  что дискурсивные модели[5] в наших языках по край­ней мере сравнимы. Пессимистическая интерпре­тация: чужак страдает навязчивым кашлем...

  Вернувшись к компьютеру, я разграничила по­лученные сонограммы на сегменты и напечатала под ними ориентировочное толкование: «гепта­под» — для [трель!], «да» — для [трель!], «стул» — для [трельЗ]. Сверху я напечатала заголовок: ЯЗЫК ГЕПТАПОДА (А).

  Гэри, стоя за моей спиной, смотрел, как я печатаю.

  — Что означает «язык А»? — спросил он.

  —  Ничего особенного. Просто чтобы отличить этот язык от других, которыми могут пользоваться гептаподы, — объяснила я, и Гэри кивнул.

  —  Ну вот, теперь попробуем поговорить. Про­сто ради смеха!

  Я указала на обоих чужаков и, как могла, постара­лась воспроизвести [трель!]. После долгой паузы пер­вый гептапод что-то сказал, а затем второй сказал что-то еще,  и ни одна из этих новых сонограмм ни­чем не напоминала предыдущие. Я даже не знала (по причине полного отсутствия лиц), со мной они гово­рят или друг с другом. Я попыталась еще раз произне­сти [трель!], но никакой реакции не последовало.

  —  И близко не лежало, — буркнула я.

  —  Я опечален, — сказал Гэри. — Представить не мог, что ты умеешь издавать такие звуки.

  — Тогда тебе стоит послушать мой мышиный зов. Обращает всю популяцию в паническое бегство.

  После нескольких попыток я сдалась, не услы­шав в ответ ничего, что смогла бы распознать. И только заново проиграв запись [трель!], я получила от гептапода подтверждение «да»: [трель2].

  —  Нам придется использовать записи? — спро­сил Гэри, внимательно наблюдавший за процеду­рой. Я кивнула.

  —  По крайней мере, на первых порах.

  —  И что теперь?

  —  Теперь мы должны убедиться, что гептапод сказал именно то, что мы поняли, а не «ах, какие они милашки!», или «ты только погляди, что они там выделывают!», или что-нибудь вроде того. По­том мы посмотрим, удастся ли нам распознать те же слова в произношении другого гептапода... Ты бы лучше присел, Гэри, — заметила я, указывая на стул. — Такие вещи быстро не делаются.

  

  В 1770 году корабль капитана Кука «Индевр» при­чалил к берегу Куинсленда, Австралия. Пока часть команды чинила судно, Кук со товарищи отправился исследовать местность и наткнулся на племя абориге­нов. Один из матросов указал на животных, которые резво скакали вокруг с детенышами, выглядывающи­ми из живота, и спросил аборигена, как эти звери называются. «Кенгуру», — ответил спрошенный, и с тех пор Кук и его команда только так их и называли. И лишь гораздо позже они узнали, наконец — это означает «Что ты говоришь?»

  Я рассказываю о Куке и кенгуру каждый год в своей вводной лекции. Почти наверняка данный исторический факт — чистейшей воды выдумка, что я впоследствии и объясняю, но это классичес­кий анекдот. Конечно, мои ученики на самом деле мечтают услышать анекдоты о гептаподах, и я обре­чена отвечать на вопросы о них до конца своей преподавательской карьеры. Многие студенты толь­ко поэтому и будут записываться на мой курс. И я стану показывать им старые видеозаписи моих му­чений перед Зеркалом, а также пленки с записями работы других лингвистов; все это будет изумитель­но полезно, если нас когда-нибудь удосужатся на­вестить другие чужаки, но только занимательных историй из данных записей никак не извлечешь.

  Если уж говорить об анекдотах, связанных с изучением языков, то для меня любимый источник подобных историй, конечно же, дети, осваивающие родную речь. Я помню тот день. Тебе пять лет и ты вернулась домой из детского сада. Ты будешь рас­крашивать картинки цветными карандашами, а я проставлять оценки на студенческих работах.

  —  Мамочка, — промолвишь ты, используя тот специфически небрежный тон, каким всегда требу­ешь одолжения. — Можно, я тебя о чем-то спрошу?

  —  Конечно, дорогая.

  —  Могу я стать почтенной особой?

  Я оторву глаза от студенческой работы и устав­люсь на тебя.

  — Что ты имеешь в виду?

  —  В садике Шарон сказала, что ей оказали по­чтение.

  —  Вот как? А она не объяснила, по какому поводу?

  —  Это было, когда ее старшая сестра вышла замуж. Шарон сказала, что на свадьбе только одна юная особа может получить, ну, почетную роль, и это была она.

  —  Кажется, я поняла. Ты хочешь сказать, что Шарон была подружкой невесты?

  —  Ну да. Так я могу получить особые почести?

 

  * * *

   Мы с Гэри вошли в сборно-щитовой барак, где разместился оперативный центр по контактам. Внут­ри все выглядело так, словно здесь в большой спешке планируется вторжение или, напротив, тотальная эва­куация: стриженые вояки носились взад-вперед, не­которые из них работали с огромной картой близле­жащих окрестностей, другие сидели перед внуши­тельной электронной аппаратурой, что-то наговари­вая в микрофоны. Нас провели в дальнюю комнату, служившую полковнику Веберу кабинетом; там жуж­жал кондиционер, и наконец-то повеяло желанной прохладой.

  Мы вкратце рассказали ему о результатах пер­вого дня.

  — Не похоже, чтобы вы заметно продвинулись, — заметил полковник.

  — У меня есть идея, которая могла бы ускорить процесс, — сказала я. — Но вам придется одобрить применение дополнительного оборудования.

  — Что вам еще нужно?

  —  Мне нужна цифровая видеокамера и боль­шой видеоэкран. — Я показала ему эскиз приду­манной мною системы. — Идея в том, чтобы под­ключить письменность к процедуре лингвистичес­кой дешифровки. Я буду демонстрировать слова на экране и с помощью камеры зафиксирую их пись­менные ответы. Полагаю, гептаподы быстро пой­мут, чего мы от них хотим.

  Вебер с сомнением поглядел на рисунок.

  —  Почему вы думаете, что так будет лучше?

  — Я начала работать по стандартной процедуре, как это делается при общении с носителями бес­письменного языка. Но потом мне пришло в голову, что у них наверняка есть письмо, просто не может не быть.

  — И что это дает?

  —  Если у них существует механический способ воспроизведения письменных текстов, то знаки письма должны быть достаточно стандартными и маловариативными. А значит, нам будет гораздо проще идентифицировать графемы вместо фонем. Представьте, что вы разбираете по буквам напеча­танное предложение вместо того, чтобы пытаться выделить те же буквы, когда его произносят вслух.

  — Я понял вашу мысль, — признал Вебер. — А как вы намерены им отвечать? Будете показывать слова, которые они сами вам продемонстрировали?

  —  В основном. Если в письме гептаподов пре­дусмотрены пробелы между словами, то любое письменное предложение, которое мы составим, будет для них намного понятнее, чем звуковой ва­риант, склеенный из кусочков различных сонограмм.

  Полковник откинулся в кресле.

  —  Вам, конечно, известно, что мы намерены показать им как можно меньше наших технологи­ческих достижений?

  — Это я понимаю. Но мы все равно уже исполь­зуем технические устройства в качестве посредни­ков коммуникации. И если нам удастся склонить гептаподов к письменному способу общения, то дело пойдет гораздо быстрее.

  Полковник повернулся к Гэри.

  — Что вы скажете на это?

  —  Отличная идея, на мой взгляд. Но я опаса­юсь, что у гептаподов могут возникнуть затрудне­ния при чтении с монитора... Технологически Зеркала не имеют ничего общего с нашими видеоэкра­нами. Насколько мы могли понять, там нет ни пик­селей, ни строчной развертки, и картинка обновля­ется не на базе фреймов.

  — Вы думаете, строчная развертка помешает им воспринять изображение?

  —  Такая возможность существует, — кивнул Гэри. — Но надо попробовать, и мы все узнаем.

  Вебер глубоко задумался. Для меня это вообще была не проблема, но с его точки зрения — еще какая; впрочем, будучи превосходным солдатом, он быстро принял решение.

  —  Ваша просьба удовлетворена. Обратитесь к сержанту, он доставит вам необходимое оборудова­ние. К завтрашнему дню все должно быть готово.

 

  Я помню один летний день, когда тебе будет шестнадцать. На сей раз девицей, ожидающей кава­лера, стану я. Конечно, обуреваемая любопытством, ты будешь дожидаться вместе со мной, сгорая от нетерпения разглядеть его как следует. С тобой бу­дет твоя подружка, смешливое белокурое создание с дурацким именем Рокси.

  — У вас может появиться желание немедленно обменяться комментариями, — скажу я, оглядывая себя в большом зеркале прихожей. — Будьте добры, придержите языки, пока мы не уйдем.

  —  Не беспокойся, мама, — усмехнешься ты. — Мы сделаем так, что он ничего не поймет. Рокси, ты спросишь меня, какая погода ожидается сегодня ночью. И тогда я скажу тебе, что думаю о мамином ухажере.

  — Заметано, — согласится Рокси.

  — Ни в коем случае! — буду протестовать я.

  — Не возникай, мама, он ни за что не догадается,

  —  Спасибо, это воистину великое утешение.

  Немного погодя Нелсон зайдет за мной, я пред­ставлю его юным леди, и все мы немного поболта­ем самым светским образом на крыльце перед вход­ной дверью. Нелсон красив грубоватой мужской красотой, и ты явно одобряешь мой выбор. И как раз перед тем, как мы готовы уйти, Рокси спросит тебя, словно между прочим:

  — Какая, по-твоему, сегодня ночью будет погода?

  —  Жуткая жара, это точно, — ответишь ты, и Рокси одобрительно хихикнет.

  —  Правда? — удивится Нелсон. — А я слышал, что обещали похолодание.

  —У меня особое чутье на такие вещи, — произ­несешь ты с непроницаемо невинным лицом. — Хорошо, что ты легко оделась, мама.

  Я пристально посмотрю тебе в глаза и пожелаю доброй ночи.

  Когда мы с Нелсоном подойдем к его машине, он скажет озабоченно:

  —  По-моему, я чего-то не понял?

  — Да так, пустяки, — небрежно откликнусь я, — семейная шутка. Слишком долго объяснять, и не проси.

 

  На следующий день мы повторили перед Зерка­лом предыдущую процедуру, однако теперь я не только называла слово, но и показывала его напе­чатанным на экране: произносила «человек» и де­монстрировала ЧЕЛОВЕК, и так далее. В конце концов, уразумев, что от них требуется, гептаподы установили на небольшом пьедестале круглый плос­кий экран. Один из чужаков что-то сказал, а затем сунул конечность в углубление пьедестала: на экра­не возникла надпись в виде слегка наклонных кара­кулей, смахивающих на рукописные.

  Мы быстро втянулись в рутину, и вскоре я на­брала два параллельных массива: один — из устных высказываний, другой — из соответствующих им письменных образцов. По первому впечатлению письмо гептаподов более всего напоминало логографическое[6], что было изрядным разочарованием; в глубине души я надеялась на алфавитное, которое помогло бы нам освоить их устную речь. Логограм­мы, разумеется, также могут содержать некую фо­нетическую информацию, но извлечь ее будет не­измеримо труднее.

  Подойдя вплотную к Зеркалу, я стала указывать на различные части тела своего визави (конечнос­ти, пальцы, глаза...) и таким образом получила от чужаков соответствующие термины. В нижней час­ти тела у гептаподов обнаружилось отверстие, об­рамленное костными выступами; возможно, оно используется для питания, в то время как отверстие на верхушке тела — для дыхания и речи. Никаких других отверстий на телах гептаподов я не замети­ла, так что рот, вполне вероятно, мог исполнять и функцию анального отверстия, однако вопросы по­добного рода вполне могли подождать.

  Я также попыталась узнать у своих информан­тов термины индивидуального обращения; личные имена, если таковые имеются. Ответы были совер­шенно непроизносимы, поэтому для нашего с Гэри удобства я окрестила наших гептаподов Трещоткой и Скрипуном, понадеявшись, что со временем смо­гу их безошибочно различать.

  

  На следующий день, прежде чем мы вошли в шатер с Зеркалом, я сказала Гэри:

  — На этом сеансе мне понадобится помощь. Ты не против?

  —  Разумеется, нет. Что надо сделать?

  — Нам нужны глаголы, и удобнее всего получить их в форме третьего лица. Ты способен изобразить несколько действий, пока я буду печатать слова на компьютере? Если нам повезет, гептаподы ответят таким же действием. Я приготовила кое-какой рекви­зит, который ты сможешь использовать.

  —   Никаких проблем, — заверил он, потирая руки. — В любой момент, как только прикажешь.

  Мы начали с простых глаголов: ХОДИТЬ, ПРЫ­ГАТЬ, ГОВОРИТЬ, ПИСАТЬ и так далее. Гэри ис­полнял свою роль с очаровательным отсутствием зас­тенчивости; бдительные видеокамеры ничуть его не угнетали. После демонстрации очередного действия я каждый раз спрашивала у гептаподов: «Как вы это называете?» Через какое-то время они подхватили нашу игру: Скрипун принялся имитировать движе­ния Гэри или, на худой конец, делал что-то отдален­но похожее, в то время как Трещотка работал с та­мошним компьютером, показывая на экране надпись и одновременно высказываясь вслух.

  В сонограммах устных высказываний я опозна­ла слово, переведенное нами как «гептапод»; ос­тальная часть сонограммы, по-видимому, представ­ляла собой глагольную форму. Похоже было, что в их языке наличествуют аналоги наших имен суще­ствительных и глаголов, благодарение небесам.

  На письме, однако, все оказалось гораздо слож­нее. Прежде всего для описания действия гептапо­ды изображали одну логограмму, а не две последо­вательные, и поначалу я решила, что пишется не­что вроде ИДЕТ, а субъект лишь подразумевается. Но отчего же Трещотка говорит при этом «гептапод идет»? Почему устное и письменное высказывание не тождественны?

  Потом я заметила, что некоторые логограммы действий очень похожи на логограмму ГЕПТАПОД с добавленными к ней с той или иной стороны допол­нительными штрихами. Вполне вероятно, что их гла­голы могут изображаться на письме как аффиксы[7] к имени существительному. Но если это так, возникает иной вопрос: почему Трещотка в одних случаях запи­сывает существительное, обозначающее субъект дей­ствия, и не делает этого в других?

  Я решила попробовать исключительно переход­ные глаголы: заменяя слова, обозначающие объект действия, можно многое прояснить. В числе на­глядных пособий, которые я принесла с собой, были яблоко и кусок хлеба.

  — Ну ладно, — сказала я Гэри. — Покажи им еду, а потом откуси. Сначала яблоко, потом хлеб.

  Гэри указал на краснобокий «джонатан» и с хрустом отхватил добрую его половину, пока я пе­чатала на компьютере: «Как вы это называете?» Потом мы повторили процедуру с горбушкой.

  Скрипун вышел из комнаты и вернулся с чем-то вроде тыквы (или гигантского ореха?) и желатинообразным эллипсоидом. Он указал на тыкву, Тре­щотка произнес слово и продемонстрировал лого­грамму. Тогда Скрипун засунул тыкву между ног: раздался хрустящий звук, и она вновь появилась, но уже без изрядного куска. Трещотка высказался на сей счет и выдал нам большую логограмму.

  Сонограмма «тыквы» изменилась, когда это сло­во заняло место в предложении; очевидно, здесь имело место что-то вроде падежной формы. Боль­шая логограмма выглядела странно. Приглядевшись как следует, я смогла различить графические эле­менты, напоминающие индивидуальные логограм­мы для «тыквы» и «гептапода», но словно сплавлен­ные вместе, а посреди всей этой путаницы — не­сколько дополнительных штрихов, каковые пред­положительно должны обозначать глагол «есть». Неужто мультисловная лигатура[8]?!

  На следующем этапе мы получили от гептаподов звуковое и письменное названия желатинового яйца вкупе с описанием акта его поедания. Сонограмма высказывания «гептапод ест желатиновое яйцо» без труда поддалась анализу: «желатиновое яйцо» обзаве­лось падежным маркером, как я и ожидала, хотя по­рядок слов в этом предложении отличался от преды­дущего. Но его письменная форма — вторая большая логограмма — с первого взгляда вообще ни на что не походила, и ее анализ занял у меня значительно боль­ше времени. Индивидуальные логограммы, как в ито­ге оказалось, были не только сплавлены друг с дру­гом, но также иначе сориентированы: ГЕПТАПОД лежал на боку, а ЖЕЛАТИНОВОЕ ЯЙЦО взгромоз­дилось на него сверху, причем вверх тормашками.

  Однако... Я вернулась к логограммам простых фраз, включающих существительное и непереходный глагол. Прежде эти логограммы казались мне неполными, но теперь я увидела, что ГЕПТАПОД на самом деле присутствует в каждой из них, ском­бинированный с графемами глаголов в иначе ори­ентированном и/или сильно искаженном виде.

  О-хо-хо!

  —  Да вы, ребятки, большие шутники, — про­бормотала я.

  — Что-то не так? — сразу спросил Гэри.

  — Их письмо не разделяется на отдельные сло­ва, — сказала я. — Предложение записывают путем соединения логограмм составляющих его слов, при этом логограммы могут быть иначе повернуты и модифицированы. Взгляни-ка! — Я показала ему, как вращается одна и та же логограмма в различных предложениях.

  —  Выходит, они с легкостью читают слово неза­висимо от его ориентации, — заметил Гэри и с уваже­нием взглянул на чужаков. — Я бы предположил, что это следствие радиальной симметрии их тел. Если для гептаподов нет специального направления ВПЕРЕД, с какой стати оно должно присутствовать в их пись­менности? Да, чрезвычайно клево.

  Я не могла поверить своим ушам: оказывается, я работаю с человеком, который ничтоже сумняшеся снабжает словечко «клево» эпитетом «чрезвы­чайно»!

  — Действительно интересно, — сказала я. — Но это означает также, что нам будет очень и очень не просто записывать наши собственные высказыва­ния на языке гептаподов. Невозможно просто раз­резать их предложения на отдельные слова и ском­бинировать из них новые. Придется найти правила, которым подчиняется их письмо, прежде чем нам удастся изобразить хоть что-нибудь читабельное. Короче говоря, здесь мы столкнулись с той же про­блемой непрерывности, что и на звуковых сонограммах... Но только на графическом уровне.

  Я посмотрела на Зеркало, где Трещотка и Свис­тун терпеливо дожидались продолжения, и тяжко вздохнула.

  — Кажется, вы не обещаете нам легкой жизни, ребята?

  

  Надо отдать справедливость чужакам, они с боль­шой готовностью сотрудничали с человечеством, упорно обучая нас своему языку и не требуя взамен никаких сведений о нашем. Покуда полковник Вебер и его подручные ломали голову над скрытыми моти­вами их странного поведения, я и остальные лингви­сты, работающие на Зеркалах, регулярно встречались на видеоконференциях, обмениваясь новоприобре­тенными знаниями о языке гептаподов. В сравнении с Зеркалами наши примитивные видеоэкраны гроша ломаного не стоили, и коллеги казались мне куда более далекими, чем мои гептаподы. Все старое и хорошо знакомое пребывало где-то там, а странное и неизвестное — прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки.

  Было еще весьма далеко до того, чтобы рас­спрашивать чужаков о цели их прибытия, или вести с ними физические дискуссии, или попытаться что-то выспросить об их технологиях. Покамест мы трудились над фундаментом перспективного взаимопонимания: фонетика/графемика, словарный за­пас, синтаксис. К счастью, на всех Зеркалах гепта­поды изъяснялись на одном и том же языке, поэто­му мы создали общий банк лигвистических данных и разумно координировали наши усилят.

  Главным источником трудностей и ошибок ста­ла, разумеется, их письменность: странные пучки переплетенных графических форм, совершенно не похожие на то, что лингвисты называют «истинным письмом». Логограммы при этом не располагались ни рядами, ни по спирали, ни в любом другом линейном порядке; вместо этого Трещотка или Сви­стун склеивали вместе столько логограмм, сколько считали нужным, обращая «предложение» в гигант­ский, невероятно сложный конгломерат.

  Все это ужасно напоминало примитивные зна­ковые системы, когда читатель может понять смысл послания лишь при условии, что заранее знает его контекст. Такие системы чересчур ограничены, что­бы успешно исполнять роль истинного письма — универсального носителя информации. И все-таки казалось совершенно невероятным, чтобы гептапо­ды смогли достичь подобных технологических вы­сот, опираясь лишь на устную традицию!

  Таким образом, можно было говорить о трех возможностях, и первая из них заключалась в том, что у гептаподов есть истинное письмо, но они не хотят нам его показывать (полковник Вебер подпи­сался бы под этим пунктом обеими руками). Под вторым пунктом значилось предположение, что геп­таподы — всего лишь бесписьменная раса, которая не развила своих технологий, но успешно пользует­ся чужими. Третий был наиболее интересен для меня: гептаподы используют нелинейную систему орфографии, которая по всем критериям соответ­ствует истинному письму.

 

  Я помню одно воскресное утро, когда ты толь­ко-только стала старшеклассницей. Я буду взбивать яйца для омлета, а ты расставлять на столе посуду для позднего завтрака. И ты будешь смеяться, рас­сказывая мне о вчерашней вечеринке с одноклассниками.

  —  Полный абзац! — скажешь ты. — Выходит, это не шуточки, что все зависит от массы тела. Я выпила не больше парней, а оказалась в стельку, представляешь?..

  Я постараюсь сохранить милое, нейтральное вы­ражение лица. Буду стараться изо всех сил, но ты все равно нахмуришься:

  — Да ладно тебе, мама!

  —  О чем ты?

  — Ты наверняка делала то же самое, когда была в моем возрасте.

  Я не делала ничего подобного, но если призна­юсь в этом, то окончательно паду в твоих глазах.

  —  Надеюсь, ты понимаешь, что нельзя садиться за руль, если...

  —  Господи, я знаю это, мама, само собой! Ты думаешь, твоя дочь идиотка?

  —  Нет, конечно же, нет.

  Я думаю, что ты невероятно, безумно не похожа на меня. Ты снова напоминаешь мне, что никогда не будешь моим «клоном». Ты можешь быть удиви­тельной, очаровательной, истинной радостью сер­дец, но ты никогда не станешь той, которую я хоте­ла бы создать для себя.

  

  Солдаты поставили у палатки с Зеркалом трей­лер, где для нас были оборудованы рабочие кабине­ты. Увидев, что Гэри направляется к трейлеру, я нагнала его бегом.

  —   Это семасиографическая система письма, представляешь? — выпалила я, ухватив его за рукав.

  — Чего-чего? — изумился он.

  —  Пойдем, я тебе все объясню.

  Я привела его в свой кабинет, взяла кусок мела и начертила на доске круг, пересеченный косой чертой.

  — Что это значит?

  —  Остановка запрещена?

  —  Верно. — Я написала на доске ОСТАНОВКА ЗАПРЕЩЕНА. — И эта строчка означает то же самое. Но только одна из двух записей выражена в речи.

  —  Это понятно, — кивнул Гэри.

  —  Лингвисты называют этот вид письма, — я указала на буквенную запись, — глоттографическим, так как оно представляет речь. Все письмен­ные формы человеческих языков подпадают под эту категорию. А вот этот символ, — я указала на перечеркнутый круг, — есть не что иное, как семасиографическое письмо, представляющее значение безотносительно к речи. Между символом и звука­ми, с помощью которых ты «расшифровываешь» символ, нет абсолютно никакой связи.

  —  И ты думаешь, что письмо гептаподов устро­ено именно таким образом?

  — Да — учитывая все, что я знаю на сегодняш­ний день. Это не пиктографическое[9] письмо, оно намного сложнее. Здесь есть своя система правил для создания предложений, нечто вроде визуально­го синтаксиса, не совпадающего с синтаксически­ми правилами устной речи.

  — Визуальный синтаксис?.. И ты можешь пока­зать мне на примерах?

  —  Конечно.

  Я села за компьютер, открыла фрейм из вче­рашней беседы со Свистуном и повернула монитор так, чтобы Гэри было удобно смотреть.

  — В их разговорном языке существительное име­ет падежный маркер, который указывает, субъект это или объект. А в их письменном языке существитель­ное определяется как субъект либо объект по положе­нию его логограммы относительно логограммы глаго­ла. Взгляни сюда. — Я указала на одну из фигур. — Если ГЕПТАПОД объединяется с глаголом СЛЫ­ШАТЬ посредством вот таких параллельных штри­хов, то это означает: ГЕПТАПОД СЛЫШИТ. А ког­да они объединены вот так, — я указала на другую фигуру, — с помощью вертикальных штрихов, полу­чается: ГЕПТАПОДА СЛЫШАТ. Эта модель приме­няется к нескольким глаголам... А вот и другой при­мер. — Я вызвала очередной фрейм. — Приблизи­тельное значение этой логограммы — СЛЫШАТЬ ЛЕГКО/ЯСНО. Видишь здесь общие элементы с ло­гограммой СЛЫШАТЬ? Хорошо. Ты можешь присо­единить эту новую логограмму к логограмме ГЕПТА­ПОД двумя способами, которые я тебе показала, и получить высказывания ГЕПТАПОД ЯСНО СЛЫ­ШИТ и ГЕПТАПОДА ЯСНО СЛЫШАТ. Но вот что интересно: чем, по-твоему, отличается логограмма СЛЫШАТЬ ЯСНО от просто СЛЫШАТЬ?

  Гэри внимательно вгляделся и кивнул.

  —  Похоже, они выражают идею «ясности» из­менением изгиба вон тех штрихов в середине.

  — Совершенно верно. И эта модуляция приме­няется к множеству глаголов: видеть, читать, писать и так далее. Однако изменение кривизны завитков не имеет параллели в их речи! В разговорном языке идея «ясности» выражается глагольным префиксом, то есть приставкой, и эти префиксы у «слышать», «видеть» и «читать» различны. Есть еще примеры, но, думаю, ты уже ухватил идею. Это, несомненно, двумерная визуальная грамматика.

  Гэри принялся задумчиво расхаживать по каби­нету.

  —  Скажи-ка... Существует ли что-либо подоб­ное в человеческих системах письма?

  — А как же! Математические уравнения, напри­мер. Системы нотации[10] для музыки и танцев. Есть и другие, но все они узко специализированы, мы не смогли бы записать с их помощью нашу беседу. А вот письмо гептаподов, подозреваю, позволяет это сделать... Если бы мы знали его лучше! Словом, я считаю, что мы имеем дело с великолепно разви­тым универсальным графическим языком.

  Гэри нахмурился.

  —  Ты хочешь сказать, что письменная система гептаподов — самостоятельный язык, отличный от разговорного?

  — Именно так! Для точности назовем его Гептаподом Б — в отличие от звукового Гептапода А.

  — Погоди, не торопись. К чему два языка, когда достаточно одного? И зачем писать не то, что слы­шишь? Это лишь затрудняет обучение.

  —   Ты намекаешь на английскую орфогра­фию[11]? — невинно осведомилась я. — Боюсь, простота обучения не является главной движущей силой языковой эволюции. Что касается гептапо-дов, то у них письмо и речь могут играть настоль­ко различные роли в культуре или познании, что иметь два разных языка намного проще и разум­нее, чем использовать два специальных варианта одного-единственного. Гэри обдумал мои слова.

  —  Кажется, понимаю. Должно быть, гептаподы считают нашу письменную речь избыточной, по­скольку она лишь повторение первой, разговорной, и мы таким образом теряем второй коммуникаци­онный канал.

  — Да, это весьма вероятно. Если мы выясним, для чего они используют письменный язык, то мно­гое о них узнаем.

  —  Я понимаю так, что письмо гептаподов не поможет нам выучить их разговорный язык?

  Я вздохнула.

  —  Очевидно. Но я не думаю, что следовало бы игнорировать язык А или Б, нам нужен общий под­ход. Кстати, — я указала на экран монитора, — могу поклясться, что изучение двумерной грамма­тики окажет тебе неоценимую помощь, когда дело дойдет до их математической нотации.

  — Да, полагаю, ты права. А что, мы уже готовы побеседовать на математические темы?

  — Пока еще нет. Сперва мы должны разобрать­ся в их системе письма, а уж потом перейдем к другим проблемам.

  На лице Гэри изобразилось такое разочарова­ние, что я невольно улыбнулась.

  — Терпение, мой добрый сэр, терпение! Не есть ли это наивысшая из добродетелей?

 

  * * *

  Тебе будет шесть лет, когда твой отец поедет на научную конференцию на Гавайях и возьмет нас с собой. Вне себя от восторга, ты начнешь готовиться к путешествию за много дней, задавая мне кучу вопросов о вулканах, кокосах и серфинге, и будешь тщательно репетировать перед зеркалом восхити­тельный танец хула-хула. Ты набьешь свой чемо­данчик платьями и игрушками, которые пожелаешь взять с собой, а потом начнешь таскать чемодан по дому, выясняя, как далеко сможешь его унести. Наконец ты спросишь у меня, не положу ли я твою любимую настольную игру в свою сумку, потому что в чемодане уже нет места, а без нее ты просто никак не можешь.

  — Ты набрала слишком много вещей, — скажу я. — Там будет столько интересного, что тебе не хватит времени на игры.

  Ты глубоко задумаешься, на твоем нахмурен­ном лбу возникнут две ямочки, прямо над бровями. В конце концов ты согласишься выгрузить из чемо­дана часть игрушек, но нетерпение твое только воз­растет, и ты капризно захнычешь:

  — Я хочу поехать на Гавайи прямо сейчас!

  —  Иногда очень полезно подождать, — скажу я. — Тем больше удовольствия можно получить потом.

  Но ты лишь сердито надуешь губы.

 

  В своем очередном рапорте я сообщила полков­нику Веберу о неадекватности изначального терми­на «логограмма», который по определению предпо­лагает, что каждое графическое изображение соот­ветствует звучащему слову, в то время как на деле графемы гептаподов не имеют ничего общего с на­шим понятием о словах. Мне не хотелось использо­вать термин «идеограмма» по причине неоднознач­ного употребления в прошлом, и вместо него я предложила термин «семаграмма»[12].

  Как выяснилось, семаграмма отдаленно соот­ветствовала письменному слову в человеческих язы­ках: она имела собственное значение и в комбина­ции с другими семаграммами могла участвовать в формировании высказываний неограниченной дли­ны. Мы не смогли дать ей абсолютно точное опре­деление; впрочем, никому еще не удалось удовлет­ворительно определить хорошо знакомое челове­ческое слово.

  На уровне предложений все оказалось еще слож­нее и запутаннее. Неречевой язык Гептапод Б не имел аналога нашей пунктуации: синтаксис его выра­жался различными способами комбинирования семаграмм, и не было никакой нужды выделять рече­вые синтагмы[13] по причине их отсутствия. Так что предложением, по сути, являлся любой конгломерат из такого количества семаграмм, какое гептапод по­желает соединить; провести разграничение между «предложением», «абзацем» или «страницей» можно было разве что по их величине.

  Когда предложение на Гептаподе Б достигало внушительного размера, оно производило замечательное в своем роде визуальное впечатление. Я видела перед собой множество причудливых, выпи­санных в курсивном стиле эмблем, изящно приле­гающих друг к другу в разнообразных положениях, чтобы в итоге сформировать прихотливую, но пре­красно уравновешенную кружевную решетку. Са­мые большие предложения, какие мне приходилось видеть, оказывали на меня тот же необъяснимый эффект, что и психоделические видеоклипы, — по­чти гипнотический.

 

  Я помню снимок, сделанный в тот день, когда ты получила диплом колледжа. Фотограф запечат­лел тебя в залихватской позе: академическая ша­почка кокетливо сбита набок, одна рука поправляет черные очки, другая картинно упирается в бедро, придерживая специально распахнутую мантию, что­бы показать, что под ней на тебе нет ничего, кроме старых шорт и узенького топа.

  Я помню твой выпускной вечер. Меня будет слег­ка раздражать одновременное присутствие Нелсона, твоего отца и как-ее-там, но это не столь важно. Все время, пока ты представляешь меня своим соучени­кам и беспрестанно с ними обнимаешься, я буду пребывать в немом изумлении, не в силах уразуметь, каким чудом эта взрослая женщина, выше меня рос­том и такая красивая, что захватывает дух, может быть той малышкой, которую я поднимала повыше, чтобы она могла дотянуться до питьевого фонтанчи­ка. Той самой маленькой девочкой, которая вывали­валась из моей спальни в сползающей шляпке, воло­чащемся по полу платье и четырех пестрых шелковых шарфах, позаимствованных в моем гардеробе.

  После колледжа ты выберешь работу финансо­вого аналитика. Я никогда не пойму, чем ты занимаешься на службе, я даже не смогу понять, отчего деньги так чаруют тебя. Я, конечно, предпочла бы, чтобы ты выбрала себе дело по душе, а не по мате­риальному вознаграждению, но я не скажу тебе ни слова. Моя собственная мать никогда не могла по­нять, отчего я не могу попросту преподавать анг­лийский в старших классах. Ты будешь счастлива, занимаясь тем, что выбрала сама, и этого мне впол­не достаточно.

  И вот наконец настало время, когда ученые на всех Зеркалах приступили к извлечению из гептаподов терминологии по элементарной математике и физике. Лингвисты и физики работали попарно: один общался (если это можно было назвать общением), другой осмысливал полученную информацию. Физи­ки показали мне и моим коллегам уже существующие системы коммуникации с инопланетным разумом; в основе этих систем лежала математика, изначально они предназначались для радиотелескопов. Мы пере­работали их применительно к непосредственному ре­чевому общению с чужаками.

  С арифметикой мы добились полного успеха, но дело сразу застопорилось, как только мы перешли к алгебре и геометрии. В конце концов мы попробова­ли заменить ортогональную систему координат сфе­рической, полагая, что та покажется гептаподам бо­лее естественной, учитывая их анатомию; но и этот подход оказался ничуть не более плодотворным. Все это выглядело так, словно чужаки просто не могут понять, чего же мы от них хотим.

  Беседы о физических материях тоже шли ни шатко ни валко. Только с самыми конкретными понятиями вроде химических элементов не возникло особых затруднений; после нескольких попыток представить периодическую таблицу Менделеева гептаподы усвоили ее идею. Но если речь заходила о более абстрактных идеях, с таким же успехом можно было пересказывать им детские считалки.

  Мы попытались продемонстрировать гептапо­дам основные понятия физики — массу и ускоре­ние, чтобы получить от них соответствующие тер­мины, но чужаки неизменно отвечали стандартной просьбой об уточнении. Предположив возможность ошибок восприятия, связанных, например, со сре­дой обитания, мы дополнили демонстрацию физи­ческих опытов штриховыми рисунками, фотосним­ками и анимационными видеороликами. Без вся­кой пользы. День за днем не приносил никакого прогресса, счет уже пошел на недели, и физики начали впадать в уныние.

  Лингвисты, напротив, уверенно продвигались впе­ред. Мы достигли значительных успехов в дешифров­ке грамматики разговорного Гептапода А. Она не со­впадала со структурными моделями человеческих языков, как мы и ожидали: совершенно свободный порядок слов, засилье многоуровневых рамочных конструкций, когда одно придаточное предложение вставляется в другое, как матрешка; человеческий мозг обычно теряет нить разговора уже на второй-третьей вставной конструкции. В условных высказы­ваниях нет специфического соотношения глагольных форм главного и придаточного предложений, а ведь для человеческих языков это один из универсальных законов. Непривычно, даже странно; но вполне дос­тупно пониманию специалиста.

  Гораздо более интересными оказались новоот­крытые морфологические и грамматические процессы Гептапода Б, разворачивающиеся в двух из­мерениях. В зависимости от типа семаграммы ее варианты выражались изменениями либо кривизны определенного штриха, либо его толщины, либо волнистости; а также варьированием относитель­ной величины двух радикалов и/или их относитель­ного удаления от третьего радикала, либо измене­нием их ориентации; а также различными другими способами. Это были супрасегментные[14] графемы, которые нельзя изолировать от всей остальной се­маграммы. Не являлись они также и характеристи­ками каллиграфического стиля, как это бывает в человеческих языках, поскольку их значение одно­значно определялось логически последовательной и недвусмысленной грамматикой.

  Мы регулярно спрашивали у гептаподов, зачем они к нам прилетели. И каждый раз чужаки отвеча­ли «посмотреть» или «наблюдать». Действительно, временами они предпочитали молча наблюдать за нами, игнорируя наши вопросы. Возможно, они были учеными. Или туристами. Согласно инструк­ции Госдепа, всем нам вменялось в обязанность давать пришельцам как можно меньше информа­ции о человечестве, однако следовать этой инст­рукции не составляло труда: гептаподы ни о чем не спрашивали. Кем бы ни были чужаки на самом деле, они представляли собой чудовищно нелюбо­пытную компанию.

 

  Я помню, что однажды мы поедем в торговый центр, чтобы купить тебе новые наряды. Тебе тогда будет тринадцать лет. Ты развалишься на сиденье машины, как малое дитя, но в следующий момент, пружинно выпрямившись, откинешь прядь со лба с хорошо рассчитанной небрежностью, скопирован­ной у знаменитых топ-моделей.

  Пока я буду парковать машину, ты деловито снабдишь меня инструкциями.

  —  Ну ладно, мама, дай мне какую-нибудь кре­дитную карточку, и мы встретимся у входа через два часа.

  —  И не надейся, — расхохочусь я. — Все мои кредитные карты останутся при мне.

  Твое лицо запылает благородным негодовани­ем. Мы выйдем из машины, и я решительно заша­гаю к главному входу. Убедившись, что я и впрямь не намерена уступать, ты мгновенно пересмотришь свои планы.

  — Ну хорошо, мама, хорошо. Ты можешь пойти со мной, но только на несколько шагов позади, чтобы никто не подумал, что мы вместе. Если я увижу своих друзей, то остановлюсь поболтать, а ты иди дальше, ладно? Я потом тебя догоню.

  Я замру как вкопанная.

  —  Прошу прощения? Кажется, я тебе не при­слуга и не какой-нибудь родственник-мутант, кото­рого ты стыдишься.

  —  Но мама! Я не могу допустить, чтобы кто-то увидел меня с тобой.

  — О чем ты говоришь? Я уже знакома со всеми твоими друзьями, они бывали в нашем доме.

  —  Но это же совсем другое дело! — скажешь ты, поражаясь, что мне надо объяснять подобные вещи. — Это дом, а тут магазин.

  —  В самом деле?

  И тогда ты взорвешься.

  —  Тебе совершенно наплевать на меня! Ты и мизинцем не пошевельнешь, чтобы я чувствовала себя счастливой!

  А ведь еще совсем недавно ты обожала ходить со мной за покупками, и меня всегда будет изум­лять, как быстро ты вырастаешь из одной фазы, чтобы войти в другую. Жить рядом с тобой — все равно, что стрелять по движущейся мишени: ты все­гда будешь дальше, чем я ожидала.

 

   Я посмотрела на предложение, которое только что написала на Гептаподе Б обычной шариковой ручкой на обычной бумаге. Оно выглядело каким-то бесформенным, как и все предыдущие опусы моего производства, словно по его ажурной решет­ке сначала шарахнули кувалдой, а после безыскус­но сложили вместе разлетевшиеся куски. У меня на столе накопилась уже целая стопка бумажных лис­тов, испещренных неэлегантными семаграммами, слегка трепещущая под вентиляторной струей.

  Было очень странно учить язык, не имеющий устной формы. Вместо того чтобы практиковаться в произношении, мне приходилось закрывать глаза и пытаться нарисовать семаграммы на внутренней стороне век.

  В дверь постучали, и сияющий Гэри влетел в кабинет, прежде чем я успела ответить.

  —  Иллинойс получил подтверждение по физике!

  — Да что ты?! Замечательно. Когда это случилось?

— Несколько часов назад. Я только что узнал об этом на видеоконференции. Давай я тебе покажу?

  —  Можешь стереть с доски, это уже не нужно.

  —  Отлично.

  Он взял кусок мела и изобразил схему:

 

  — Ну вот. Это траектория светового луча, из воз­духа в воду. Луч света распространяется по прямой, пока не достигнет воды, у которой иной коэффици­ент преломления. И тогда направление луча меняет­ся. Ты наверняка слышала об этом раньше, не так ли?

  —  Школьная программа, — кивнула я.

  — Так вот, траектория, по которой путешеству­ет свет, имеет одно любопытное свойство. Это са­мый быстрый из всех возможных путей между точ­ками А и В.

  —  Ну-ка повтори!

  — Давай предположим, просто ради нагляднос­ти, что луч света пойдет по прямой. — И Гэри дополнил свой рисунок пунктирной линией.

 

  — Эта гипотетическая траектория короче реаль­ной. Но в воде свет распространяется медленнее, чем в воздухе, а на воду теперь приходится боль­шая, чем раньше, часть пути/Поэтому на путеше­ствие от А до В по пунктирной траектории лучу света потребовалось бы больше времени, чем это занимает на самом деле.

  — Да, это я поняла.

  —  А теперь предположим, что луч света пойдет вот так. — Он нарисовал вторую пунктирную линию.

 

  —  Здесь на воду приходится еще меньше пути, но зато общая длина траектории увеличилась. Так что и этот гипотетический путь тоже занял бы боль­ше времени, чем реальный.

  Гэри положил мелок и назидательно ткнул в схему перепачканным указательным пальцем.

  —  На путешествие по любой из гипотетических траекторий всегда потребуется больше времени, чем луч света тратит в реальности. Иными словами, свет всегда выбирает самый быстрый путь! Это и есть принцип Наименьшего Времени, выдвинутый Ферма.

  —   Гм... Интересно. И чужаки отреагировали именно на это?

  —  Точно! Мурхэд на иллинойском Зеркале по­казал анимацию принципа Ферма, и гептаподы сра­зу повторили наш ролик. Теперь Мурхэд пытается получить от них символическое описание принци­па. — Гэри весело ухмыльнулся. — Чрезвычайно клево, да?

  —  Воистину клево, — согласилась я. — Но как могло случиться, что я впервые слышу о принципе Ферма? — Я взяла со стола увесистую папку и де­монстративно встряхнула: это было выданное линг­вистам пособие по ликвидации физической безгра­мотности, включающее список тем, рекомендован­ных для бесед с гептаподами. — Здесь куча всякой всячины про массы Планка и тому подобное, но нет ни единого слова о преломлении света.

  —  Значит, мы не угадали, что окажется полез­ным для вас, — ответил Гэри без малейшего смуще­ния. — На самом деле довольно странно, что пер­вый прорыв произошел именно с принципом Фер­ма... Видишь ли, хотя его легко объяснить на сло­вах, для точной математической формулировки требуется не обычная математика, а вариационное исчисление. Мы же, естественно, полагали, что прорыв скорее всего произойдет с какой-нибудь простой теоремой из алгебры или геометрии.

  — Действительно странно. Ты думаешь, что по­нятия гептаподов о простоте и сложности не совпа­дают с нашими?

  —  Именно так. Вот почему я умираю от нетер­пения взглянуть на их математическую формули­ровку принципа Ферма. — Он, как обычно, при­нялся мерить мой кабинет шагами. — Если для гептаподов их версия вариационного исчисления намного проще, чем их же эквивалент алгебры...

  Тогда понятно, почему с физикой мы топтались на месте. Похоже, вся их математическая система по­вернута вверх тормашками по отношению к нашей! И кстати, эти абстракты, — Гэри указал на злопо­лучную папку, — мы обязательно пересмотрим, не волнуйся.

  — Ты полагаешь, вам удастся перейти от прин­ципа Ферма к другим областям физики?

  —  Почему бы и нет? В физике есть множество подобных тем.

  —  Вроде модного принципа наименьшей пло­щади прикрытого тела? Физика всегда такая мини­малистская?

  — Слово «наименьший» ввело тебя в заблужде­ние. Видишь ли, Ферма изложил этот принцип не­полно. В действительности существуют такие ситу­ации, когда свет выбирает путь, занимающий боль­ше времени, чем любой из гипотетических. Пра­вильно будет сказать, что свет всегда выбирает ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ путь, то есть либо минимизи­рует время путешествия, либо максимизирует. Ми­нимум и максимум имеют общие математические свойства, поэтому обе ситуации описывают одно и то же уравнение. Словом, теперь принято говорить о Вариационном принципе Ферма.

  —  Ты сказал, существует много аналогичных принципов?

  —  Во всех ветвях физики, — кивнул он, сделав такой жест, словно все эти ветви были разложены перед ним на столе. — Почти каждый физический закон можно представить в виде вариационного принципа. Единственная разница между ними бу­дет в том, какой именно атрибут принимает экстре­мальные значения. В оптике это время, а в механике или электромагнетизме — что-нибудь другое, но математическое представление для всех вариацион­ных принципов одинаково.

  —  Значит, когда ты получишь от гептаподов математическое описание принципа Ферма, то су­меешь понять и все остальные?

  — Господи, я надеюсь на это. Кажется, мы нако­нец-то заглянули в щелку, откуда открывается вид на их физику... Такое дело не грех и отпраздновать. — Гэри внезапно остановился и повернулся ко мне. — Эй, Луиза, не хочешь ли отобедать? Я угощаю!

  Признаюсь, он меня слегка удивил.

  —  Конечно, — сказала я.

 

  Когда ты научишься ходить, я стану каждый день получать от тебя доказательства асимметрии наших отношений. Ты все время будешь куда-то убегать, и каждый раз, когда ты ударишься о косяк или разобьешь коленку, я почувствую твою боль, как свою. Будет так, словно у меня выросла блуж­дающая конечность, чьи сенсорные нервы исправ­но передают мне болезненные ощущения, но мо­торные совершенно не желают передавать мои команды. Но это же нечестно; этого пункта не было в контракте, когда я его подписала.

 

  После прорыва с принципом Ферма дискуссии на научные темы стали более плодотворными. Не то чтобы физика гептаподов сразу сделалась ясной и прозрачной, но прогресс потихоньку набирал обо­роты. По словам Гэри, их физика действительно стояла на голове по сравнению с нашей: физичес­кие атрибуты, которые мы определяем через интег­ральное исчисление, гептаподы воспринимали как элементарные. В качестве примера Гэри описал мне один из таких атрибутов, который на физическом жаргоне обозначается обманчиво простым словом «действие» и представляет собой «разницу между кинетической и потенциальной энергией, интегри­рованную по времени», что бы сие ни означало. Исчисление для нас; элементарное понятие для них.

  Гептаподы, в свою очередь, использовали мате­матические исчисления для определения атрибу­тов, которые у нас принято считать фундаменталь­ными (например, скорость); Гэри охарактеризовал их математику как «чрезвычайно чудную». Неверо­ятно, но ученым удалось доказать, что математика гептаподов эквивалентна нашей: обе системы, пус­кай основанные на диаметрально противополож­ных подходах, описывали одну и ту же физическую вселенную.

  Я пыталась вникать в уравнения, которые мне приносили физики, но без всякого толку. Я никак не могла ухватить реального содержания таких ат­рибутов, как «действие», не говоря уж о том, чтобы оценить значение их трактовки в качестве элемен­тарных. Тогда я попробовала сформулировать воп­росы в более знакомых мне терминах: каким видят физический мир гептаподы, если принцип Ферма объясняет им феномен преломления света простей­шим образом? Что позволяет им легко восприни­мать минимумы и максимумы?

 

  Тебе достанутся синие глаза твоего отца, а не мои скучные коричневатые. Мальчишки (и мужчи­ны) с изумлением будут глядеть тебе в глаза, как я смотрела (и смотрю) в глаза твоего отца, и парни будут очарованы (как я была и остаюсь) их редкостным сочетанием со смоляными волосами. У тебя не будет отбоя от поклонников.

  Я помню, как ты вернешься домой после выходных, проведенных в доме твоего отца. Тебе пят­надцать лет, и ты удивлена и раздосадована его настойчивыми расспросами о парне, с которым ты в те дни встречаешься. Привольно развалившись на софе, ты станешь подробно перечислять мне оче­видные признаки того, что твой отец окончательно выжил из ума.

  —  Представляешь, что он мне сказал? Знаю я этих тинейджеров! — Ты картинно закатишь глаза и пожмешь плечами. — А то я их не знаю?!

  —  Не обвиняй его, — скажу я. — Он отец и ничего не может с этим поделать.

  Видя, как ты общаешься со своими друзьями, я не стану беспокоиться о том, что какой-нибудь па­рень может воспользоваться твоей наивностью. Об­ратное куда более вероятно, и это меня действи­тельно будет беспокоить.

  —  Он хочет, чтобы я осталась ребенком. Он не знает, как обращаться со мной с тех пор, как у меня выросла грудь.

  —  Да, твоего отца это несколько шокировало. Дай ему время оправиться от удара.

  — Но это случилось годы назад, мама. И сколь­ко же это может продолжаться?!

  —  Дорогая, я сообщу тебе первой, когда мой собственный отец смирится с тем, что я давным-давно выросла.

  

  На одной из лингвистических видеоконферен­ций Сиснерос с массачусетского Зеркала поставил интересный вопрос: существует ли особый порядок компоновки семаграмм при записи предложения на Гептаподе Б? Мы уже знали, что порядок слов почти ничего не значит в Гептаподе А: попроси чужака повторить свое устное высказывание — и он почти наверняка расставит слова в ином порядке, если только заранее не предупредить, что делать этого не следует. Возможно ли, что и при письме порядок слов также несуществен?

  Вплоть до этого момента мы рассматривали лишь полностью сформированные предложения на Гептаподе Б. Насколько мы все понимали, никако­го предпочтительного порядка при чтении сема-грамм в предложении не существовало: можно было начать с любого места сложного ажурного гнезда и гулять по ветвям придаточных, покуда не прочтешь абсолютно все. С чтением мы худо-бедно разобра­лись; но как же обстоит дело с письмом?

  На следующий день я попросила Свистуна и Трещотку записывать большие семаграммы у меня на глазах вместо того, чтобы предъявлять мне гото­вые, и они согласились. Позже я внимательно изу­чила видеозапись этого сеанса, постоянно консуль­тируясь с компьютерной транскрипцией их устных высказываний.

  Наконец я выбрала самое длинное предложение из нашей беседы. В нем Свистун сообщал, что пла­нета гептаподов имеет две луны (причем одна зна­чительно крупнее другой), что тремя основными газами ее атмосферы являются азот, аргон и кисло­род, что половина ее поверхности покрыта водой. Первые слова соответствующего устного высказы­вания в буквальном переводе выглядели примерно так: «неравенство-по-размеру камни-на-орбите от-носятся-главный-к-второстепенному».

  Потом я отметила на видеопленке начало и ко­нец записи этого предложения и прокрутила выде­ленный сегмент в замедленном темпе, завороженно следя за тем, как из черной шелковистой нити спле­тается сложная паутина большой семаграммы. Я просмотрела этот сегмент несколько раз. В конце концов я остановила пленку в тот момент, когда первый штрих был уже завершен, а второй еще не начат: на стоп-кадре обозначалась одна-единственная волнистая линия.

  Сравнивая этот начальный штрих с полностью законченным предложением, я обнаружила, что тот участвует в нескольких его частях: начинаясь в семаграмме КИСЛОРОД в качестве детерминатива, отличающего этот газ от остальных элементов, он плавно перетекал в морфему сравнения при описа­нии размеров двух лун и под конец выгибался глав­ным хребтом семаграммы ОКЕАН. И при всем при том я видела одну непрерывную волнистую линию, к тому же начерченную Свистуном самой первой! Что могло означать лишь одно: гептапод должен заранее знать, как расположить и увязать все семаграммы предложения, прежде чем он приступит к письму.

  Прочие штрихи, как выяснилось, тоже перехо­дили от одной части предложения к другой, связы­вая их таким образом, что ни одно придаточное нельзя было просто изъять, для этого следовало переписать все предложение заново. Итак, гептаподы отнюдь не записывали предложения посемаграммно, если можно так выразиться: вместо этого они конструировали его из отдельных полифункци­ональных штрихов безотносительно к индивидуаль­ным семаграммам!

  Мне и прежде доводилось видеть каллиграфи­ческие, надписи с высочайшей степенью тонких раз­личий, в особенности исполненные арабским ал­фавитом; однако это изумительное искусство зижделось на тщательных предварительных расчетах опытных писцов-каллиграфов. Никто не может спонтанно выписывать столь сложный узор со ско­ростью, необходимой для поддержания беседы... По крайней мере ни один человек.

  

  Из уст какой-то комической актрисы я однаж­ды услышала шутку, которая мне запомнилась, и звучала она примерно так: «Я еще не вполне увере­на, что готова стать матерью. Я пошла к подруге, у нее трое детей, и задала вопрос. Послушай, сказала я ей, допустим, я рискну завести ребенка. Что, если он начнет винить меня во всех своих бедах, когда вырастет? Моя подруга долго смеялась, но все-таки ответила: почему если?»

  

  Это моя любимая шутка.

  Мы с Гэри сидели в маленьком китайском ресто­ранчике, служившем нам убежищем от армейских порядков полковника Вебера, и поглощали мое лю­бимое кушанье: рисовые колобки со свининой, бла­гоухающие кунжутным маслом. Я обмакнула колобок в соевый соус, приправленный уксусом, и спросила:

  — Ну и как у тебя обстоят дела с Гептаподом Б? Гэри задумчиво поглядел на потолок. Я попыта­лась поймать его взгляд, но он отвел глаза,

  — По-моему, ты сдался,— констатировала я. — Ты даже не пытаешься, верно?

  На лице Гэри появилось изумительно унылое выражение.

  — У меня просто нет способности к языкам, — покаянно пробормотал он. — Я думал, изучение Гептапода Б будет похоже на изучение математики, но это совсем не так. Он слишком чужой для меня.

  —  Почаще беседуй с ними о физике, это может помочь.

  —  Вероятно. Но после нашего прорыва я пре­красно обхожусь несколькими фразами.

  — Что ж, тут есть свой резон, — вздохнула я. — Должна признаться, я тоже поставила крест на ма­тематике.

  — Так, значит, мы квиты?

  — Увы. — Я отпила глоток чая. — И все же мне хочется поговорить о принципе Ферма... Есть в нем нечто странное, но я никак не могу понять, что именно. На мой непросвещенный слух, он отчего-то не звучит как закон физики.

  В глазах Гэри вспыхнул огонек.

  — Бьюсь об заклад, я знаю, о чем ты говоришь! — В возбуждении он принялся крошить аппетитный колобок палочками. — Мы все привыкли думать о преломлении света в каузальных[15] терминах: луч дос­тигает поверхности воды — это причина, он меняет свое направление — это следствие. Принцип Ферма потому и кажется странным, что описывает поведе­ние света как ориентированное на цель. Звучит как заповедь Господня, обращенная к световому лучу! ТЕБЕ ДОЛЖЕНСТВУЕТ МИНИМИЗИРОВАТЬ ЛИ­БО МАКСИМАЛИЗИРОВАТЬ ВРЕМЯ, ЗАТРАЧЕН­НОЕ НА ПУТЬ К ТВОЕМУ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЮ.

  Я обдумала его слова.

  —  Продолжай.

  —  Это старая и больная проблема философии физики. О ней начали говорить с тех пор, как Фер­ма сформулировал свой принцип в 1600-х. Планк посвятил ей целые тома! Все дело в том, что обще­принятые формулировки физических законов кау­зальны, в то время как вариационные принципы вроде принципа Ферма являются целеполагающими... почти телеологическими.

  —  Гм. Весьма интересный взгляд на мир. Дай-ка мне подумать. — Я вынула из сумки фломастер и нарисовала на бумажной салфетке копию той схемы, что Гэри изобразил на доске в моем кабинете. — Ну, хорошо, — сказала я, размышляя вслух. — Допустим, что у светового луча есть цель, и состоит она в выборе самого быстрого пути. И как же свет справляется с поставленной задачей?

  — Ну, если мне будет дозволено спроектировать на луч света человеческое поведение, я бы сказал, что он должен рассмотреть абсолютно все возмож­ные пути и вычислить, сколько времени будет по­трачено на каждый из них. — Он ухватил с сервиро­вочного блюда последний колобок и задумчиво от­правил в рот.

  —  И чтобы сделать все это, — подхватила я, — луч света обязан абсолютно точно знать, где нахо­дится место его назначения. Если место назначения будет иным, то и самый быстрый путь к нему ока­жется другим.

  Гэри довольно кивнул.

  —  Совершенно верно. Само понятие «быстрей­шего пути» теряет смысл, если точка прибытия не определена. А чтобы подсчитать время, потребное на прохождение конкретной траектории, лучу не­обходимо знать, что именно и где он повстречает по дороге. Ну, скажем, где расположена поверх­ность воды.

  Я продолжала разглядывать схему,

  —  И все это луч света должен знать заранее, прежде чем отправится в путь, не правда ли?

  —  Да, — сказал Гэри. — Свет не может начать двигаться в приблизительном направлении, коррек­тируя свою траекторию по ходу дела, поскольку путь, возникающий в результате такого поведения, никогда не станет быстрейшим из возможных. По­лучается, что свет вынужден проделать все свои вычисления еще в начальной точке пути.

  ЛУЧ СВЕТА ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, КАК ЗАКОН­ЧИТСЯ ЕГО ПУТЬ, подумала я, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОН СМОЖЕТ ВЫБРАТЬ НАПРАВЛЕНИЕ СВОЕ­ГО ДВИЖЕНИЯ. Я поняла, что это мне напомина­ет, и взглянула на Гэри:

  — Вот что, оказывается, все время меня мучило.

 

  Я помню тебя в четырнадцать лет, когда ты будешь трудиться над школьным докладом. Ты вый­дешь из своей комнаты с размалеванным и обкле­енным картинками ноутбуком в руках.

  — Как это называется, мама, когда обе стороны выигрывают?

  Я оторвусь от собственного компьютера и ста­тьи, над которой корплю.

  —  Может быть, беспроигрышная игра?

  — Нет, не то. Есть какой-то специальный мате­матический термин. Ты помнишь, когда папа захо­дил к нам в прошлый раз, он рассказывал о фондо­вой бирже? Тогда он употребил это самое слово.

  —  Гм, что-то знакомое... Да, я поняла, что ты имеешь в виду, но не могу припомнить термин.

  —  Но мне нужно знать! Я тоже хочу использо­вать этот термин в своем докладе по социологии. Я даже не могу найти его в энциклопедии, ведь я не знаю, как это называется!

  —  Очень жаль, но я тоже не знаю. Почему бы тебе не позвонить отцу?

  Судя по выражению твоего лица, этот звонок потребует от тебя гораздо больше сил, чем ты со­гласна потратить. На данный период между тобой и твоим отцом установились довольно напряженные отношения.

  — А ты не можешь позвонить ему сама? Только не говори, что это для меня!

  —  Полагаю, ты и сама умеешь набирать номер?

  —  Господи Иисусе,  мама! — вскипишь ты. — С тех пор как вы с отцом разбежались, я не могу дождаться никакой помощи в учебе!

  Сколь изумительно разнообразие ситуаций, в которые ты искусно вплетаешь мой развод.

  — Я всегда помогала тебе с домашними зада­ниями.

  —  Миллион лет назад, мама!

  Я пропущу эти слова мимо ушей.

  — Я бы помогла тебе и на сей раз, но, увы, я не помню, как это называется.

  Ты разгневанно направишься назад, в свою ком­нату.

 

  Я практиковалась в Гептаподе Б при любом удобном случае, и самостоятельно, и с другими лингвистами. Чтение текстов на семасиографическом языке было для меня совершенно новым опы­том, что делало это занятие намного более захваты­вающим, чем изучение Гептапода А, а мои успехи в письме начали изумлять меня саму. Предложения, которые я упорно создавала, с течением времени приобретали все более уравновешенную, экономно сцепленную форму. И наконец я так набила руку, что у меня стало получаться гораздо лучше, если я особо не задумывалась над тем, как следовало бы написать.

  Вместо того чтобы старательно компоновать в голове дизайн предложения, я могла теперь сразу набросать на бумаге начальные штрихи, и эти вол­нистые линии почти всегда оказывались прекрасно совместимыми с элегантной интерпретацией того, что я намеревалась сказать. Иными словами, у меня постепенно развивался тот же дар, каким в полной мере обладали гептаподы.

  Но куда более интересным оказался факт, что Гептапод Б постепенно изменял мой образ мыслей.

  Свойственный мне тип мышления всегда был та­ков: Я МЫСЛЮ - СЛЕДОВАТЕЛЬНО, ГОВОРЮ ВНУТРЕННИМ ГОЛОСОМ. Как принято выражать­ся в нашей профессиональной среде, мысли мои были фонологически кодированы. В норме мой внутрен­ний голос вещал на английском, но это было не обязательно; после окончания школы, решив немед­ленно выучить русский, я присоединилась к програм­ме глубокого погружения и к концу лета начала не только думать, но и видеть сны на русском языке. Но это всегда был устный русский... Иной язык — но та же мода: беззвучный голос, говорящий вслух.

  Идея лингвистического «вместе с тем нефоноло­гического способа мышления всегда меня интригова­ла. У меня был приятель, который родился от глухих родителей и вырос в атмосфере Американского Язы­ка Знаков; и он признался мне, что часто думает на АЯЗе вместо английского. Я долго пыталась предста­вить, на что могут быть похожи мануально кодиро­ванные мысли и каково это — рассуждать внутренней парой рук вместо внутреннего голоса.

  С Гептаподом Б я наконец испытала совершен­но чуждое ощущение: мои мысли стали обретать графическую кодировку. То и дело посреди рабоче­го дня со мной случалось на несколько мгновений нечто вроде транса, когда внутренний голос отка­зывался выражать мои мысли; вместо этого' я виде­ла внутренним взором семаграммы, прорастающие, как морозные узоры на стекле.

  Когда я научилась свободно писать на Гептапо-де Б,  семаграфические конструкции стали появ­ляться полностью сформированными, представляя даже самые сложные идеи. Мое мышление, однако, ничуть не ускорилось: вместо того чтобы устрем­ляться вперед, разум созерцательно балансировал над уравновешенной симметрией, лежащей в осно­ве семасиографии гептаподов.

  Казалось, это нечто большее, чем просто язык, а развитые семаграммы были подобны мандатам: я впа­дала в медитативное состояние, выбирая такой путь, где посылки и выводы становились обратимыми, лег­ко меняясь местами. Большая семаграмма не имела никакого предпочтительного направления, в котором соединялись бы ее отдельные части, в ней не было никакого «потока мысли», бегущего по определенно­му маршруту; все ее компоненты были одинаково приоритетны, все они были равноправны в акте рас­суждения.

 

  Представитель Госдепа по фамилии Хосснер подрядился просветить наших ученых касательно перспективных планов США в отношении гептапо­дов. Мы с Гэри явились в комнату для видеоконфе­ренций, чтобы послушать его лекцию; микрофон был отключен, и мы могли обмениваться мнения­ми, не прерывая мистера Хосснера. Пока мы стара­тельно внимали, я начала всерьез беспокоиться, не повредит ли Гэри своему зрению, столь часто зака­тывая глаза.

  — У них наверняка была веская причина, чтобы проделать такой путь до самой Земли, — сказал дипломат доносящимся из динамиков жестяным голосом. — Судя по всему, это не завоевание нашей планеты, благодарение небесам! Но что же тогда? И кто они? Разведчики? Антропологи? Миссионеры? Но в любом случае у нас должно быть нечто такое, что мы можем им предложить. Возможно, это права на разработку минералов в Солнечной системе. Воз­можно, антропологическая информация о нас са­мих. Возможно, право проводить религиозные це­ремонии для нашего населения. Пока мы не знаем, но ведь что-то же должно быть!

  Поэтому моя точка зрения такова: даже если они прибыли сюда не для торговли, это не означа­ет, что мы не можем заключить с ними торговую сделку. Нам просто нужно выяснить, с какой целью они прилетели и что у нас есть такое, чего они желают. Как только мы получим необходимую ин­формацию, мы сразу же вступим с ними в деловые переговоры.

  И я хотел бы специально подчеркнуть, что. наши отношения с гептаподами не обязательно должны быть враждебными. Перед нами не та ситуация, когда любой выигрыш с нашей стороны означает для них проигрыш, и наоборот. Если обе стороны поведут себя корректно, то и мы, и гептаподы оста­немся с прибылью!

  —  Намекаешь на игру с ненулевой суммой? — вопросил Гэри с насмешливым изумлением. — Гос­поди, помилуй и спаси.

  

  —  Игра с ненулевой суммой.

  —  Что-что? — Ты обернешься на полпути к своей комнате.

  — Когда обе стороны выигрывают. Я только что вспомнила, это игра с ненулевой суммой.

  —  Вот оно! — Ты поспешно застучишь пальцем по клавиатуре ноутбука. — Спасибо, мама!

  —  Оказывается, я все-таки знала это, — скажу я. — После стольких лет жизни с твоим отцом что-то же должно было запечатлеться в моих мозгах.

  —  А я знала, что ты знаешь, — откликнешься ты; твои волосы нежно пахнут яблоком. И вдруг ты подтолкнешь меня, чисто по-приятельски: — Ты лучше всех, мама!

  

  — Луиза?..

  — Да?.. Извини, я отвлеклась. Ты что-то сказал?

  — Я спросил, что ты думаешь о нашем мистере Хосснере.

  — А можно, я вообще не буду о нем думать?

  —  Я уже пытался проделать такой трюк. Изо всех сил игнорировал правительство в надежде, что оно уберется подальше и оставит меня в покое. Ничего не вышло.

  Наглядно доказывая правоту Гэри, Хосснер про­должал бубнить:

  —  Перед вами поставлена необычайно важная задача. Вы должны тщательно обдумать все, что вы узнали о гептаподах, и найти любую зацепку, кото­рая способна нам помочь. Возможно, они как-то намекнули на цель своего визита? Или упомянули то, что для них имеет ценность?

  — Подумать только, нам никогда не приходило в голову взглянуть на вещи в таком аспекте, — сказала я. — Но мы немедленно займемся этим, сэр!

  — Самое печальное, что нам действительно при­дется этим заняться, — заметил Гэри.

  — У кого есть вопросы? — осведомился Хосснер. Заговорил Бургхарт, лингвист с форт-уортского Зеркала.

  —  Мы спрашивали об этом гептаподов много раз. Они утверждают, что явились сюда в качестве наблюдателей и что информация для них не являет­ся значимой.

  —  Да, они постарались убедить нас, — сказал Хосснер. — Но подумайте сами, разве это может быть правдой? Известно, что гептаподы иногда пре­кращали общение на относительно краткие перио­ды времени. Возможно, это были тактические ма­невры с их стороны, и если мы с завтрашнего дня вдруг перестанем с ними разговаривать...

  —  Разбуди меня, если он случайно скажет что-нибудь интересное, — пробормотал Гэри.

  —  Я как раз хотела попросить тебя о том же самом!

  

  В тот день, когда Гэри впервые объяснил мне принцип Ферма, он вскользь заметил, что почти любой закон физики может быть представлен в виде вариационного принципа. И тем не менее, когда люди думают о физических законах, они предпочи­тают их каузальную формулировку. Это мне понятно: физические атрибуты, которые для нас являют­ся интуитивными (вроде кинетической энергии или ускорения), все как один выражают свойства объек­та в некий данный момент времени. Что вполне закономерно приводит к хронологической, каузаль­ной интерпретации событий: один момент неиз­бежно вытекает из другого, причины и следствия, переплетаясь, вступают в цепную реакцию, которая распространяется из прошлого в будущее.

  Совсем иначе обстоят дела с теми физическими атрибутами, которые интуитивны для гептаподов (вроде «действия» и всяких прочих штучек, опреде­ляемых у нас через интегралы): они обретают зна­чение только на временном интервале. Что столь же закономерно ведет к телеологической интерпре­тации событий: рассматривая полный набор проис­шествий, имеющих место в определенном периоде времени, наблюдатель распознает необходимое ус­ловие, которое требуется удовлетворить путем це­ленаправленной минимизации или максимизации. И он должен знать о начальном и конечном состо­янии, чтобы правильно выбрать цель. Знать о всех следствиях прежде, чем возникнут их причины.

  И это я тоже начинала понимать.

 

  —  Почему? — снова спросишь ты. Тебе будет всего три года.

  — Потому что уже пора в постельку, — повторю я. К тому времени ты давно будешь выкупана и одета в чистую пижамку, но дальше мы с тобой не продвинемся ни на шаг.

  —  Но я не хочу спать! — заноешь ты, подбира­ясь к стеллажу с видеоэкраном. И разумеется, вклю­чишь его: это твоя новоизобретенная тактическая диверсия, отчаянный маневр против немедленного водворения под одеяло.

  —  Не важно, ты все равно должна лечь в по­стель.

  —  Но почему?

  — Потому что я твоя мама и я тебе приказываю. ...Как, неужели я собираюсь произнести эти слова? Боже, пристрелите меня кто-нибудь, пожа­луйста.

  Я схвачу тебя в охапку и доставлю в детскую, невзирая на жалобные завывания; мое собственное раздражение гораздо важнее. Куда подевались все клятвы, которые я давала себе в детстве?.. Где обе­щания, что я всегда буду разумно отвечать на воп­росы своего ребенка, что я стану обращаться с ним как с мыслящим, наделенным неповторимой инди­видуальностью существом?.. Все напрасно; я соби­раюсь сделаться копией собственной матери. Я могу сражаться с собой сколько угодно, но ничто не предотвратит мое сползание по этому длинному, кошмарному склону.

  

  Возможно ли реально знать будущее? Не просто догадываться, но знать наверняка, с абсолютной уверенностью и в мельчайших деталях? Гэри од­нажды сказал мне, что фундаментальные законы физики симметричны во времени, что между прош­лым и будущим с физической точки зрения нет никакой разницы. Учитывая данное обстоятельство, некоторые могут сказать: «Да, теоретически воз­можно». Но если спросить о конкретном будущем, практически каждый человек ответит «нет», ибо в мире существует такая штука, как свобода воли.

  Мне нравится представлять себе личность, сто­ящую перед КНИГОЙ ВЕКОВ, всеобъемлющей хроникой, где зафиксировано каждое событие, кото­рое произошло или произойдет в прошлом и буду­щем. Сей том ужасающе громаден, хотя текст был скопирован с полноразмерного издания и уменьшен фотографическим способом. С многократной лупой в руке моя гипотетическая личность упорно пере­листывает тончайшие, не толще папиросной бума­ги, страницы, пока не обнаружит историю своей собственной жизни. Она находит абзац, где зафик­сированы ее поиски в КНИГЕ ВЕКОВ, и переходит к следующей колонке, где детально описано, чем она будет заниматься в конце дня: воспользовав­шись информацией, почерпнутой в КНИГЕ, отпра­вится на бега, чтобы поставить сотню на кобылу по кличке Унесенная Дьяволом, и выиграет при выда­че двадцать к одному.

  Поначалу у моей личности мелькает мысль именно так и поступить, но потом, будучи противо­речивой натурой, она решает более никогда в жиз­ни не ставить на лошадей.

  В том-то и состоит весь фокус! КНИГА ВЕКОВ не может ошибаться, так как в ней записано реаль­ное будущее, а не какое-то из возможных. Будь это греческий миф, обстоятельства непременно сложи­лись бы так, что личность вынужденно приняла бы свою судьбу, невзирая на любые попытки избежать предначертанного. Но мифические пророчества, как известно, расплывчаты, в то время как КНИГА ВЕКОВ исключительно точна в деталях, и не суще­ствует ни единого способа вынудить эту самую лич­ность поставить на лошадь именно предначертан­ным способом вопреки ее собственному желанию.

  А в результате мы имеем противоречие: КНИГА ВЕКОВ должна быть права по определению, однако, что был ней ни говорилось, личность все равно имеет право поступить по-своему. Каким же обра­зом можно примирить два этих факта?

  Абсолютно никаким!

  Существование КНИГИ ВЕКОВ логически не­возможно именно потому, что в ином случае неиз­бежно возникает вышеописанное противоречие. Некоторые могут попытаться смягчить данное ут­верждение, предположив, что КНИГА ВЕКОВ все-таки может существовать, но только до тех пор, пока недоступна читателям: скажем, если она со­держится в специальной коллекции и никому не дозволено к ней прикасаться.

  Существование свободы воли несовместимо со знанием будущего. А мы знаем, что свобода воли реально существует, исходя из непосредственного опыта. Волеизъявление составляет неотъемлемую часть нашего самосознания.

  Или нет?

  Что, если сам факт знания будущего изменяет личность? Что, если у нее возникает чувство насто­ятельной необходимости действовать точно так, как она знает, что должна действовать?..

 

  Уходя, я остановилась перед кабинетом Гэри.

  — На сегодня с меня хватит. Не хочешь ли чего-нибудь пожевать?

  — Конечно, только подожди пару секунд. — Он выключил компьютер, сложил в аккуратную стопку бумаги и взглянул на меня.

  —  Эй, Луиза, а не хочешь ли пойти ко мне поужинать? Готовить буду я,

  Я взглянула на него с сомнением,

  — А ты умеешь готовить?

  — Только одно блюдо, — признался Гэри. — Но зато очень вкусное!

  — Ладно, поверю на слово, — сказала я.

  —  Отлично. Надо будет лишь остановиться по дороге, чтобы разжиться всем необходимым.

  —  Ну, если это так сложно...

  —  Ничуть, займет всего минуту. По пути есть неплохой магазинчик.

  Мы поехали каждый на своей машине; я следо­вала за Гэри и чуть было его не потеряла, когда он резко свернул на парковочную площадку. Это был продовольственный магазин для гурманов, неболь­шой, но весьма изысканный; высокие стеклянные сосуды с импортными деликатесами соседствовали на его витрине со специальной утварью из нержаве­ющей стали.

  Я следовала по пятам за Гэри, пока он уклады­вал в корзинку свежий базилик, помидоры, чеснок, еще какие-то специи и травы.

  —  За углом есть рыбный магазинчик. Может, купить устриц?

  — Звучит заманчиво, — сказала я.

  Мы прошли через секцию кухонных принад­лежностей; мой взгляд рассеянно скользил по пол­кам — мельнички для перца, солонки, давилки для чеснока — и остановился на деревянной салатнице.

  В тот день, когда тебе исполнится три года, ты сдернешь посудное полотенце с кухонного стола, и вместе с ним на тебя грохнется эта самая салатница вместе с салатом. Я попытаюсь схватить ее на лету, но промахнусь. Край салатницы рассечет тебе кожу на лбу, чуть ниже линии волос, но ранка окажется небольшой, и врач сделает всего один шов. Мы с твоим отцом будем держать тебя на руках, горько рыдающую и перепачканную майонезом, терпеливо дожидаясь своей очереди в приемном покое «ско­рой помощи».

  Я протянула руку и сняла салатницу с полки. У меня вовсе не было такого чувства, будто нечто принуждает меня сделать это движение. Напротив, оно казалось мне столь же естественным и не­отложным, как и то, которым я попытаюсь поймать эту салатницу, неотвратимо падающую на тебя; ин­стинкт, следовать которому и правильно, и необхо­димо.

  —  По-моему, я смогу найти применение этой штуке.

  Гэри поглядел на салатницу и одобрительно кивнул.

  —  Ну разве не удачно, что мы решили сюда зайти?

  — Действительно.

  Мы встали в очередь, чтобы оплатить наши по­купки.

  

  Рассмотрим предложение: КРОЛИК К ОБЕДУ ГОТОВ.

  Если мы интерпретируем кролика как объект поедания, то предложение гласит, что обед вот-вот будет подан на стол. Если же мы интерпретируем кролика как субъект, готовый к поеданию пищи, то предложение обретает характер намека, сделанного маленькой девочкой, чтобы ее мать догадалась на­конец открыть коробку с пиццей.

  Два совершенно различных высказывания; и притом, как я подозреваю, взаимоисключающие друг друга в кругу одного семейного очага. Однако ни одну из двух интерпретаций нельзя назвать неверной, так как истинное значение предложения можно определить лишь в рамках контекста.

  Рассмотрим феномен света, который касается поверхности воды под одним углом, а проходит через нее под другим. Объяснив это разницей ко­эффициентов преломления, вынуждающей свето­вой луч изменить направление движения, мы уви­дим мир так, как его видят люди. Если же объяс­нить это стремлением света минимизировать вре­мя, проведенное в пути, мы увидим мир так, как видят его   гептаподы. Один феномен, но две совер­шенно различные интерпретации.

  Нашу физическую Вселенную можно рассмат­ривать как своеобразный язык с тотально двусмыс­ленной грамматикой. Каждое физическое явление аналогично предложению, которое можно тракто­вать двумя различными способами — каузальным и телеологическим; оба полученных высказывания верны, и ни одно из них нельзя опровергнуть, в каком бы сверхшироком контексте мы его ни рас­сматривали.

  Когда у отдаленных предков человека и гептапода впервые забрезжила искра сознания, они име­ли дело с одной и той же физической Вселенной, но воспринимали ее в различной грамматической трактовке; в результате этого расхождения и сфор­мировались впоследствии два совершенно не сход­ных взгляда на окружающий мир. Люди стали осоз­навать его последовательно» а гептаподы — симультанно. То есть мы воспринимаем события в опреде­ленном временном порядке и ощущаем связи между ними в терминах причины и следствия. Они же воспринимают события одновременно, пусть даже это происходит в некий период времени, и ощущают лежащую в основе целенаправленность... Цель минимизации, цель максимизации.

  

  Мне снится один и тот же, повторяющийся до деталей сон о твоей гибели. И в этом сне на скалу карабкаюсь я... нет, ты можешь себе такое предста­вить?, а тебе всего три года, и ты едешь на мне верхом в каком-то рюкзаке. Мы всего на несколько футов ниже карниза, где можно отдохнуть, но ты не хочешь ждать, пока я до него долезу, и начинаешь выползать из рюкзака. Я приказываю тебе сидеть смирно, но ты, как всегда, пропускаешь мои слова мимо ушей. Ты барахтаешься, перемещая свой вес то вправо, то влево, и вдруг я чувствую на плече твою левую ногу, а после и правую на другом. Я кричу на тебя ужасным голосом, но не могу схватить, ведь обе руки у меня заняты. Потом я вижу волнистый узор на подошвах твоих кроссовок, когда ты начинаешь взби­раться вверх, и я вижу, как каменный выступ вдруг разваливается под твоей ногой. И ты скользишь вниз мимо меня, а я не могу пошевелить и пальцем, я могу только смотреть вниз и вижу, как ты уменьшаешься, уменьшаешься и где-то очень, очень далеко совсем пропадаешь из виду.

  Потом, совершенно внезапно, я вижу себя в морге. Санитар открывает твое лицо: тебе двадцать пять лет.

  — Что с тобой?

  Оказывается, я проснулась и сижу на кровати; я разбудила Гэри своим резким движением.

  — Все в порядке. Я просто не могла сообразить, где нахожусь.

  —  В следующий раз останемся у тебя, — сказал он сонным голосом.

  Я поцеловала его.

  — Пустяки. У тебя очень хорошо.

  Мы уютно свернулись клубочком, Гэри тесно прижался к моей спине, и мы снова погрузились в сон.

  

  Тебе три года, и когда мы станем подниматься по крутой винтовой лестнице, я буду держать тебя за руку особенно крепко. Я могу сама! — запротес­туешь ты, выдергивая руку, и когда ты побежишь вперед по ступенькам, чтобы доказать мне свою правоту, я вспомню тот самый сон. Эта сцена будет повторяться не знаю сколько раз, пока ты мала. Я почти готова поверить, что ты, движимая чувством противоречия, ощутишь неодолимую тягу к альпи­низму исключительно из-за моих стараний уберечь тебя от опасности. Сперва будет шведская стенка на игровой площадке для малышей, потом высокие деревья защитной полосы, отгораживающей наш квартал от скоростной магистрали, потом камен­ные столбы в горно-спортивном клубе и, наконец, могучие скалистые обрывы в национальных парках.

 

  Я дописала последний радикал, положила ме­лок, вернулась к рабочему столу и уселась в кресло. Откинувшись на спинку, я с удовольствием обозре­ла гигантское предложение на Гептаподе Б, покры­вающее всю поверхность доски в моем кабинете: включив в него дюжину очень сложных придаточ­ных, я умудрилась интегрировать их не просто удач­но, но весьма элегантно.

  Глядя на подобные предложения, я очень хоро­шо понимала, почему у гептаподов развилась семасиографическая система письма. Для расы с симультанным восприятием устная речь — что буты­лочное горлышко, последовательно пропускающее словесные капли по одной, в то время как письмен­ные знаки на странице видны все одновременно. Разумеется, таким существам даже мысль не могла прийти о глоттогографическом письме, копирующем Гептапод А: предложения на Гептаподе Б не только предлагают все свои знаки одновременно, но и в полной мере используют преимущества двумерного пространства перед линейной последовательностью морфем.

  Теперь, когда Гептапод Б вплотную подвел меня к симультанному образу мышления, я постигла раци­ональное начало грамматики Гептапода А: то, что моему последовательному уму казалось прежде не­оправданно запутанным и нелогичным, на самом деле являло собой попытку придать линейно ограничен­ному потоку речи дополнительную гибкость и некий намек на симультанность. В результате я стала пользо­ваться Гептаподом А почти свободно, и все-таки он был очень неважной заменой Гептаподу Б.

  В дверь разочек стукнули, и Гэри тут же просу­нул голову внутрь:

  —  Полковник Вебер будет здесь с минуты на минуту!

  Я скорчила гримасу.

  —  Что ж, ничего не поделаешь.

  Вебер вознамерился лично побеседовать с Тре­щоткой и Свистуном, а мне предстояло выступить в роли переводчика; я терпеть не могла это занятие.

  Гэри перешагнул порог и закрыл дверь. Потом он вытащил меня из кресла и страстно поцеловал.

  — Ты хочешь подбодрить меня перед приходом Вебера? — спросила я.

  — Ничего подобного! Я желаю подбодрить себя.

  — Ты ведь не слишком интересовался гептаподами, правда? Признайся честно, ты влез в этот проект только для того, чтобы затащить меня в постель.

  —  О да! Ты видишь меня насквозь. Я посмотрела ему в глаза.

  — Лучше бы тебе поверить в это.

 

  Когда тебе стукнет месяц, мне придется вылезать из постели в два часа пополуночи, чтобы накормить тебя строго по расписанию. В детской будет витать пресловутый младенческий запах: тальковая пудра, крем от опрелостей, тоненькая струйка аммиака из угла, где стоит ведро для подгузников. Я вытащу твое визжащее тельце из колыбели и сяду в кресло-качал­ку, чтобы поскорее тебя успокоить.

  Слово «инфантильный» происходит от слова «инфант», а то, в свою очередь, имеет корни в латыни, где означает «неспособный говорить». Тебе, однако, совсем не нужны слова, чтобы втолковать мне ясно и недвусмысленно: Я СТРАДАЮ! Я не могу не восхититься истовостью твоего сообщения; рыдая, ты являешь собой истинное олицетворение ярости, и каждая клеточка твоего тела стремится выразить одну-единственную эмоцию.

  Не странно ли, что, когда ты спокойна, ты слов­но излучаешь свет, и если бы кто-то решил напи­сать твой портрет в такую минуту, я потребовала бы непременно добавить сияющий нимб. Но если ты несчастна, ты попросту клаксон, испускающий звук, и тогда твоим портретом может послужить пожарная сирена.

  На данной стадии твоей жизни для тебя не бу­дет существовать ни прошлого, ни будущего; у тебя нет памяти о былом насыщении, нет предвкушения нового, и потому ты никогда не успокоишься, пока не получишь грудь. СЕЙЧАС — единственный мо­мент, который ты способна воспринять; ты будешь жить в грамматическом настоящем. И это во мно­гих отношениях завидное состояние.

  

  Гептаподы не свободны, не связаны в том смыс­ле, как мы понимаем эти концепты; они не дей­ствуют по собственной воле, но и не являются бес­помощными автоматами. Их специфический спо­соб восприятия приводит не только к тому, что действия гептаподов совпадают с историческими событиями; гораздо важнее и интереснее, что моти­вы их действий совпадают с целями истории. Дей­ствия ради порождения будущего; постановка хро­нологической пьесы.

  Свобода отнюдь не фикция, она совершенно реальна в контексте последовательного восприятия. Но в контексте симультанного восприятия свобода бессмысленна. Правда, и принуждение тоже; это просто иной контекст, не более и не менее досто­верный, чем наш собственный.

  Возьмем, к примеру, знаменитую оптическую иллюзию — рисунок, на котором можно увидеть то юную даму, отвернувшуюся от зрителя, то старую каргу с вислым бородавчатым носом и крючкова­тым подбородком. «Правильной» интерпретации здесь заведомо не существует, обе они в равной степени достоверны, однако несовместимы: вы ни­когда не сможете увидеть обеих женщин одновре­менно.

  Точно так же знание будущего несовместимо со свободой воли. То восприятие мира, которое позволяет мне делать свободный выбор, не дает мне возможности познать будущее. И наоборот, если уж я узнала будущее, то никогда не стану действовать против него и даже не расскажу другим о том, что знаю. Те, кому ведомо будущее, никогда о нем не говорят; никто из заглянувших в КНИГУ ВЕКОВ ни за что не признается в этом.

  

  Я включила видеоплейер и поставила кассету с записью сеанса на форт-уортском Зеркале: с гептаподами беседовал представитель дипломатического корпуса, а Бургхарт исполнял роль переводчика.

  Дипломат подробно описывал чужакам мораль­ные убеждения человечества, стараясь подвести базу под концепцию альтруизма. Я знала, что гептаподам заранее известно, чем закончится эта беседа, однако они с энтузиазмом принимали в ней участие.

  Поведай я об этом обычному человеку, тот на­верняка спросил бы: если гептаподы уже знают все, что они когда-нибудь скажут или услышат, какой смысл вообще пользоваться языком? Это хороший вопрос. Однако язык нужен не .только для комму­никации; он является также формой действия.

  Согласно теории речевых актов, утверждения типа «Вы арестованы», или «Я нарекаю это судно», или «Даю в том слово» являются перформативными: говорящий может выполнить означенное дей­ствие только путем произнесения соответствующих слов. При выполнении таких действий знание того, что именно будет сказано, абсолютно ничего не меняет. Каждый человек, присутствующий при вен­чании, прекрасно знает, что священник произнесет слова «Объявляю вас мужем и женой», но пока они не будут сказаны во всеуслышание, церемония просто не считается завершенной. В перформативном языке сказанное эквивалентно сделанному!

  Для гептаподов язык перформативен: вместо того чтобы информировать, они актуализуют. Дей­ствительно, гептаподы заранее знают, что будет ска­зано в любой беседе; но чтобы это знание было истинным, беседа должна состояться.

 

  — Сперва Златовласка попробовала кашу из боль­шого горшка папы-медведя, но там было полно брюс­сельской капусты, которую она терпеть не могла.

  — Нет, это неправильно! — расхохочешься ты.

  Мы будем сидеть рядышком на диване, и боль­шая книга с картинками, не слишком толстая и слиш­ком дорогая, будет разложена у нас на коленях.

  —   Потом Златовласка попробовала кашу из горшка мамы-медведицы, — продолжу я. — Но в каше оказался шпинат, который ей тоже очень не нравился.

  Ты сердито хлопнешь рукой по странице, чтобы остановить меня.

  — Ты должна читать так, как там написано!

  — Я и читаю, — скажу я, сделав невинные глаза.

  —  Неправда! В этой сказке говорите» совеем не то.

  — Но если ты уже знаешь, что говорится в этой сказке, зачем мне ее читать?

  — Затем, что я хочу ее услышать!

 

  Чистый прохладный воздух в кабинете Вебера почти компенсировал необходимость общаться с этим человеком.

  —  Они согласились принять участие в своеоб­разном обмене, но это не торговая сделка, — объяснила я. — Мы просто даем им что-нибудь, и они дают нам что-то взамен. Ни одна сторона не сооб­щает другой заранее, что она намеревается; дать и что хочет получить.

  Брови полковника Вебера поползли вверх.

  — Вы хотите сказать, что они предлагают обме­няться подарками?

  Я знала, что я должна сказать.

  — Нам не следует думать об этом, как об акте дарения. Мы не знаем, имеет ли предложенная трансакация то же значение для гептаподов, как для нас обмен подарками.

  — Но мы можем хотя бы, э-э-э... — он поискал подходящие слова, — бросить пару намеков на предпочтительную для нас категорию подарков?

  —  Они никогда не делают этого между собой при данном типе обмена. Я спросила у гептаподов, есть ли у нас право задать вопрос об их намерениях, и они сказали, что спросить мы можем, но это не заставит их дать ответ.

  Внезапно мне пришло в голову, что «перформанс» и «перформативный» происходят от одного корня со значением «представлять», и это весьма удачно сочетается с чувством участия в диалоге с заранее известными репликами; ты просто действу­ющее лицо в представлении пьесы, только и всего.

  —  Но если мы зададим вопрос с намеком... Мо­жет ли случиться так, что мы все-таки направим их намерения в нужную сторону? — спросил полковник Вебер, который не имел ни малейшего представления о сценарии, но шпарил свою роль как по писаному.

  — Этого мы не знаем, — сказала я. — Но лично я сомневаюсь, учитывая их приверженность тради­ционным процедурам.

 —  Если мы вручим наш дар первыми, повлияет ли его ценность на ценность ответного подарка? — Тут полковник пустился в легкую импровизацию, но я продолжала твердо придерживаться строк, на­писанных для нынешнего шоу и только для него.

—  Нет, — сказала я. — Насколько мы знаем, ценность предложенных объектов при данном типе обмена несущественна.

—  Господи, если бы только мои родственники придерживались таких же взглядов, — пробормотал Гэри с сухой усмешкой.

  Я ждала, когда Вебер обернется к нему.

 —  Вам удалось получить какие-нибудь новые данные в последних физических дискуссиях? — спросил полковник точно по сценарию.

  —  Если вас интересует новая для человечества информация, то нет, — ответил Гэри. — Гептаподы ни на волос не отклоняются от рутины. Если мы демонстрируем нечто для них понятное, они пока­зывают нам свою формулировку принципа, и это все. Они никогда не выдают нам информацию по собственной инициативе. И никогда не отвечают на наши вопросы о границах и объеме их знаний.

  Высказывание, которое является спонтанным и информативным для человеческой психологии, ста­новится ритуальной декламацией, если рассмотреть его через призму Гептапода Б.

  Вебер заметно помрачнел.

  —  Ну ладно, посмотрим, что скажет на это Го­сударственный департамент. Возможно, мы сумеем организовать нечто вроде церемонии взаимного вручения подарков.

  Подобно физическим событиям, которые под­даются двоякой интерпретации — каузальной и телеологической, каждое лингвистическое событие также можно трактовать двояко: как передачу ин­формации и как реализацию плана. •

  — Думаю, это хорошая идея, полковник, — ска­зала я.

  В этом высказывании скрывалась двусмыслен­ность, недоступная для большинства. Семейная шутка; не просите меня объяснить.

  

  Хотя я весьма искусно владею Гептаподом Б, мне хорошо известно, что я не способна восприни­мать реальность точно так же, как это свойственно его носителям. Мой разум отлился по форме зем­ных последовательных языков, и никакое сколь угодно массивное вторжение инопланетного языка не может полностью его переформировать. Мой взгляд на мир — сплав человеческого и инопланет­ного.

  До того, как я научилась думать на Гептаподе Б, мои воспоминания росли, словно столбик сигарет­ного пепла, порожденный бесконечно малым тлею­щим огоньком, олицетворяющим мое сознание, которое неизменно пребывало в текущей точке на­стоящего. После того как я выучила Гептапод Б, мои новые воспоминания стали укладываться ги­гантскими блоками, каждый длительностью в годы; и хотя эти блоки прибывали в произвольном поряд­ке и падали на произвольные места, новые воспо­минания вскоре покрыли период в пять десятков лет. Особенность данного периода в том, что я уже знаю Гептапод Б достаточно хорошо, чтобы на нем думать; начало его приходится на время моих бесед со Свистуном и Трещоткой, а заканчивается он моей смертью.

  Обычно Гептапод Б воздействует лишь на мою память, а мое сознание переползает изо дня в день, как и прежде: крошечная светящаяся точка упрямо ползет вперед по стреле времени, с той лишь раз­ницей, что пепел памяти и позади нее, и впереди. И эта точка не горит... светит, но не греет.

  Но бывает, что Гептапод Б берет власть в свои руки, и тогда внезапной вспышкой передо мной от­крывается прошлое и будущее одновременно; тусклая точка сознания обращается в раскаленный уголь про­тяженностью в пятьдесят лет, яростно пылающий вне времени. В таких озарениях я вижу — чувствую — воспринимаю целую эпоху как великую симультанность; она включает весь остаток моей жизни. И пол­ностью—твою.

 

  Я написала семаграммы высказывания «соэдать-конечную-точку процесс мы-участвуем», что в пере­воде на человеческий язык означало: давайте начнем! Свистун ответил утвердительно, и показ слайдов на­чался. Второй круглый экран, установленный гептаподами, стал выдавать серию изображений, состав­ленных из семаграмм и математических уравнений, и одновременно один из наших видеоэкранов также приступил к показу.

  Это был второй «обмен подарками», при кото­ром я присутствовала, а всего восьмой по счету и — как я знала — последний. В полотняном шатре негде было ступить; Бургхарт из Форт-Уорта нахо­дился здесь, как и Гэри с одним из специалистов по ядерной физике, а также избранные биологи и ант­ропологи, крупные военные чины и целая куча дип­ломатов. К счастью, кто-то все же додумался уста­новить кондиционер, приятно охлаждавший перенасыщенную атмосферу. Пленку с записями полу­ченных изображений предполагалось подробно изу­чить позднее, дабы определить, в чем же все-таки состоит «дар» гептаподов. Наш собственный пред­ставлял наскальную живопись пещеры Ласко.

  Мы все сгрудились поближе к Зеркалу, пыта­ясь уловить основную идею быстро сменяющихся кадров.

  —   Предварительные соображения? — строго вопросил полковник Вебер.

  —  Это не возврат, — откликнулся Бургхарт.

  В прошлый раз гептаподы вернули нам информа­цию о нас самих, что довело до белого каления руко­водство Госдепа. В действительности не было ника­кого резона считать этот факт оскорблением: он лишь доказывал, что практическая ценность «подарка» дей­ствительно не имеет значения при подобных обме­нах, и отнюдь не исключал гипотетической возмож­ности получить на сей раз принципиальную схему межзвездного привода, или формулы холодного ядер­ного синтеза, или еще какие-нибудь захватывающие дух чудеса.

  — Смахивает на неорганическую химию, — ска­зал физик-Ядерщик, поспешно указывая на уравне­ние, еще не пропавшее с экрана.

  Гэри кивнул.

  —  Возможно, технология материалов? — пред­положил он.

  —  Может быть, мы что-то и получим в конце концов, — сказал полковник Вебер.

  — А я хочу много-много картинок про зверей, — пробурчала я так тихо, что только Гэри мог меня услышать, и надула губы, как дитя. Гэри улыбнулся и слегка толкнул меня в бок. Но я и на самом деле хотела, чтобы они дали нам еще одну лекцию по ксенобиологии; две мы уже получили при предыду­щих обменах, и, судя по картинкам, люди были гораздо ближе к гептаподам, чем все прочие ино­планетные виды, с которыми гептаподам приходи­лось встречаться. Я не отказалась бы от новой лек­ции по истории гептаподов: как и следовало ожи­дать, в изложении событий у них не наблюдалось никакой хронологической последовательности. Но я очень не хотела, чтобы гептаподы дали нам новую технологию; а что с ней может сделать наше прави­тельство, я и знать не желала.

  Пока шел обмен информацией, я наблюдала за Свистуном: он стоял почти неподвижно, как все­гда, и я не заметила в его поведении никаких наме­ков на то, что вот-вот должно было произойти.

  Через минуту экран гептаподов погас, а еще через минуту погас и наш. Гэри и большинство ученых бросились к крошечному видеоэкрану, где запустили повтор полученной информации; я ус­лышала, как кто-то предложил срочно вызвать спе­циалиста по физике твердого тела.

  Полковник Вебер повернулся ко мне.

  — Вы,  двое, — сказал он, указывая на меня и на Бургхарта. — Узнайте время и место очередного обмена. — Он отвернулся и присоединился к груп­пе ученых.

  —  Уже бегу, — пробормотала я и обратилась к Бургхарту: — Не хотите ли взять это почетное пору­чение на себя?

  Бургхарт усмехнулся; я знала, что он не хуже меня владеет Гептаподом Б.

  —  Это ваше Зеркало, вам и карты в руки, Я снова села за передающий компьютер.

  —  Могу поклясться, на выпускном курсе вы и предположить не могли, что сделаете карьеру ар­мейского переводчика.

  —  Это уж точно, — согласился он. — Даже сейчас мне не верится, что я пал так низко.

  Все слова, что мы с Бургхартом говорили друг другу, звучали для нас как заранее заученные реп­лики тайных агентов, вынужденных назначить явоч­ную встречу на публике.

  Я написала семаграммы высказывания «место обмен-передача разговаривать мы-участвуем» с мо­дуляцией прожективного аспекта.

  Свистун начертал свой ответ. Настал момент, когда мне надлежало нахмуриться, а Бургхарту удив­ленно воскликнуть:

  — Что он хочет этим сказать?

  Надо признать, удивился Бургхарт весьма нату­рально. Продолжая хмуриться, я написала просьбу об уточнении. Свистун повторил тот же ответ. Я смотрела, как он плавно скользит на четырех ногах, покидая комнату. Занавес уже готов был опуститься над этим актом нашего представления.

  Полковник Вебер выступил вперед.

  —  В чем дело? Почему он ушел?

  —  Он сказал, что гептаподы покидают нас, — объяснила я. — Не только на этом Зеркале, а все сразу и навсегда.

  —  Верните его! Спросите, что все это значит.

  —   Не думаю, чтобы Свистун имел при себе пейджер, — сказала я.

  Изображение комнаты исчезло так внезапно, что мне понадобилось какое-то время, дабы осоз­нать, куда глядят мои глаза: это было заднее полот­нище палатки, прикрывающей Зеркало, которое стало совсем прозрачным, как обычное стекло. Гал­дящие у видеоэкрана ученые мужи разом смолкли.

  — Что тут происходит, дьявол их всех забери?! — прорычал полковник Вебер.

  Гэри подошел к бывшему Зеркалу, поглядел, зашел с обратной стороны и потрогал: я увидела белые овалы его пальцев, соприкоснувшихся со стеклом.

  —  Полагаю, — заключил он, — мы только что стали свидетелями феномена дистанционной транс­мутации.

  Я услышала, как кто-то бежит к палатке, бухая тяжелыми ботинками по пересохшей траве. Нако­нец ввалился запыхавшийся солдат с чересчур боль­шой походной рацией в руках.

  —  Полковник, вас срочно просит... Вебер резко вырвал у него рацию.

  

  Я помню, как буду наблюдать за тобой на вто­рой день твоей жизни. Твой отец отправится пере­кусить в больничный кафетерий, а ты будешь ле­жать в своей колыбельке, и я склонюсь над тобой.

  После родов я буду ощущать себя выжатым ли­моном. Ты покажешься мне несоразмерно крошеч­ной в сравнении с той обширной персоной, какой я была во время беременности; могу поклясться, там было достаточно места для куда более крупного и крепко сбитого ребенка. Ручки и ножки у тебя длин­ные и тонкие, еще лишенные младенческой пухло­сти, личико красное и сердитое, отекшие веки креп­ко сомкнуты: гномоподобная фаза, предшествую­щая херувиму.

  Я проведу пальцем по твоему животику, изум­ляясь сверхъестественной мягкости кожи, и ты вдруг забеспокоишься, перебирая ногами. Я сразу узнаю телодвижение, которое ты проделывала внут­ри меня много раз; вот, значит, как это выглядит.

  Я совершенно уверена, что узнала бы свое дитя посреди целого океана младенцев, даже если бы никогда не видела тебя прежде. Нет, это не она. И не она. Погодите, ну-ка покажите мне вот эту...

  Да, это она. Это моя дочь.

  

  После финального «обмена подарками» мы боль­ше никогда не видели гептаподов. В один и тот же миг Зеркала по всему миру сделались прозрачными, а корабли чужаков покинули орбиту. Последующий анализ бывших Зеркал показал, что это всего лишь отлитые из расплавленного кварца пластины, абсо­лютно инертные. Информация, которую мы получи­ли от гептаподов на последнем сеансе, описывала новый класс сверхпроводящих материалов, однако позднее выяснилось, что она дублирует результаты только что законченного в Японии исследования; ничего такого, что не было уже известно на Земле.

  Мы так и не узнали, почему гептаподы отбыли столь поспешно, равно как не узнали, зачем они к нам прилетели. Мое новое сознание не могло снаб­дить меня этой информацией; для действий гепта­подов, вероятно, существовало объяснение и в че­ловеческом контексте, но мы его, к сожалению, не нашли.

  Мне хотелось бы лучше постичь их взгляд на мир, чтобы чувствовать так, как они. Тогда, вероят­но, я смогла бы полностью погрузиться в необходи­мость событий, а не бродить до конца своей жизни на мутном мелководье дней. Но этого никогда не случится. Я буду постоянно практиковаться в их языках, как и все прочие лингвисты, работавшие с Зеркалами, но никто из нас не продвинется даль­ше, чем мы успели при гептаподах.

  Работа с ними изменила мою жизнь. Я встрети­ла твоего отца и выучила Гегттапод Б, и не будь этих двух событий, я бы ничего не знала о тебе, стоя здесь в патио под лунным светом. Я знаю, что через сколько-то лет после этой ночи я потеряю твоего отца, а потом и тебя. Все, что у меня останется от этого момента, будет язык гептаподов, и поэтому вся я — сплошное внимание и стараюсь запомнить навеки каждую деталь.

  Я знаю свое предназначение и выбрала свой путь. Но к чему же я иду — к боли или радости? Минимизация это или максимизация?

Все эти мысли наполняют мой мозг, когда твой отец спрашивает меня: «Ты хочешь ребенка?», а я улыбаюсь и говорю: «Да», и выскальзываю из его объятий. И вот мы чинно беремся за руки и входим в дом, чтобы заняться любовью и произвести на свет тебя.